Кукла и кукловод

              Музыка играла, завораживая, уводя сознание в пучину сладких нот, воспроизводимых оркестром. Каждый звук ласкал и нежил слух. А песня всё играла и играла, заставляла фигуры на сцене двигаться в изящном танце, подхватывать одну мелодию за другой. Те прелестные тени в будто светящихся в холодном свете прожекторов одеяниях двигались плавно и неспешно, словно выполнять танец для них было проще простого. Их руки то вздымались под клавиши фортепиано, то сцеплялись между собой под скрип виолончели, то падали безвольными и слабыми в такт мелодичной флейте. Поддержки, пируэты, плие и батман. Это всё так красиво…        Парень, чьи глаза сияли янтарём на контрасте черных вытянутых как у кошки зрачков, сидел в переполненном зале. Его длинные фиолетовые волосы были убраны в высокий хвост и обвязаны черной лентой. Из-под темно-сиреневого пиджака была видна идеально выглаженная белоснежная рубашка свободного покроя. Чёрные брюки со стрелками по бокам, идеально вычищенные лакированные ботинки и чёрные, короткие перчатки. Прямая спина, высоко поднятая голова, горящие глаза… Ему нравился этот балет.        Но вот последние аккорды прозвучали, зал начал пробуждаться, парню тоже ничего другого не оставалось. Он неспеша встал, поправил галстук и с таким же изяществом, с каким минуту назад на сцене танцевали балерины, поспешил удалиться из зала, погруженного в полумрак. Звук каблуков звонко отдавался по плитке. Длинный коридор сменился обширным залом, а зал — шумной улицей. Звонкое пение птиц, глухой мотор машин, голоса болтающих людей и стук каблуков об асфальт. Всё смешивалось в режущию слух симфонию. Солнце обжигало своими лучами, заставляя недавнего зрителя снять пиджак. Идеальная рубашка свободно развивалась по ветру. Фигура с фиолетовыми волосами свернула в маленький скверик, вдыхая аромат распустившихся цветов. Но сквер кончился. Улица, дома, подъезд, лифт, этаж, дверь, квартира, тишина. Парень все в той же спокойной манере снимает с себя обувь и аккуратно вешает пиджак.        Каблуки сняты — шаги неслышно. Перед взором парня открывается его мастерская. Баночки с краской, кисточки, различные шестерёнки, бумаги, чертежи, замысловатые детали, одежда, ткани. Всё лежит на своих местах, создавая какую-то пугающую атмосферу.        Особенно куклы. Множество маленьких и не очень фигурок. Некоторые стоят на полках, некоторые лежат на полу, некоторые прислонились к стенам углов. Пустые глаза смотрят равнодушно, испугано. Фарфоровые личика кукол то светятся от былесых улыбок, то наводят тоску и печаль скорбью на лице. Шарниры куколок никогда не скрипят, их покрытие всегда чисто, их причёски уложены ровно, без единого торчащего волоска, маленькие платьица идеально выглажены и почищены. Всё всегда идеально. Ничего и никогда не должно нарушать эту идиллию. Не должно.        Парень все также неспеша подходит к столу. Рука, обтянутая в черную скользкую ткань, берёт небольшую, ничем не примечательную тетрадь. Вторая тянется к ручке. Тетрадь, скорее даже блокнот открывается примерно на середине. Из него вычёркивают один из пунктов, написанных аккуратным, каллиграфическим почерком. Книжечка закрывается и кладётся на место.        Хозяин квартиры отходит от стола, направляясь к диванчику, останавливается перед ним, глядя влюбленными глазами на место, где россыпью лежат мягкие бархатные подушки.        — Привет, Джокер, — парень проводит рукой по щеке бездвижно лежащего тела. — Твоё покрытие как и всегда мягкое и теплое… Слишком мягкое и хрупкое. Но это делает тебя особенным среди всех моих творений. Их кожа холодна и тверда, когда твоя напоминает бархат. Ах, ты так прекрасен. Ну чего ты молчишь, ты ведь можешь осознанно говорить, тоже единственный из моей коллекции.        — Привет. Я хочу есть. И пить. Если ты меня сейчас же не покормишь, то я сломаюсь, — парень с длинными салатовыми кудрями сел, поднимая взгляд глубоких синих с ярко бирюзовым зрачком глаз на своего собеседника.        — Разве я когда-нибудь не давал тебе того, что ты хочешь?        — Да.        — Извини пожалуйста. Откуда я тогда мог знать, что ты настолько особенная кукла? — парень с фиолетовыми волосами наклонился к самому лицу синеглазого, целуя того в лоб.        — Прекрати. Я всё ещё хочу есть.        — Да ладно тебе, пошли, — взял «особенную куклу» за руку хозяин квартиры, помогая той подняться и уводя её за собой.        — Будешь суп или пюре с котлетой? — открыв холодильник, парень с фиолетовыми волосами достал оттуда две небольшие кастрюльки.        — Второе.        Ужин проходил в тишине, не считая разве что стука посуды. Джокер исподтишка разглядывал кукольного мастера, пока тот не обращая на это ни малейшего внимания, ел. В какой-то момент любитель балета поднял глаза, пересекаясь со взглядом синюшных глаз. Глаза янтарного оттенка смотрели влюбленно и спокойно, воодушевлено и счастливо, когда глаза собеседника были заполнены лишь ненавистью и печалью. Этот контраст так смешон. Яркий пылающий огонь и тихо потрескивабщих в тени лёд. Вот каков этот контраст.        — Ты наелся? Тогда давай я помою посуду, — по дороге на кухню кукловод уже успел избавиться от узких черных перчаток, так что вода не могла их намочить, тем самым помешав помыть тарелки и остальную утварь.        Салатоговолосый всё также хранил молчание, необращая внимание на реплики хозяина небольшой квартиры. Синие глаза, в который раз, с тоской разглядывали небольшое помещение. Одно из семи, вместе образующих его тюрьму. Тюрьму, из которой так легко выбраться, но из которой ты не можешь сделать и шагу. Довольно ощутимый удар по голове вывел кудрявого из раздумий.        — Айс-с, ты совсем?! — как змея прошипел синеглазый.        — Очень невежливо игнорировать собеседника, Джокер. Чем ты сегодня занимался? — усаживаясь напротив парня, задал свой вопрос кукольный мастер.        — Читал, доделал одну из кукол. А ты? — без какого-либо энтузиазма поинтересовалась «кукла».        — Я сходил на балет. Ах, ты бы знал как это прекрасно. Они все такие восхитительные, а их движения, их движения так близки к совершенству! Но они не идеальны. Согласись, те куклы, которые создал я, двигаются правильно и ровно, в их мимике и речи нет ни одного изъяна, они всегда выглядят идеально! Разве они могут хотя бы чуть-чуть сравниться с людьми, во всём несовершенными? К сожалению, могут. Куклы идеальны во всём, но им чужды эмоции. Им чужда любовь! Если бы ты мог испытать хотя бы сотую часть той любви, которую я к тебе испытываю, ты бы захлебнулся в этой буре эмоций, ах, как же мне жаль, что ты не можешь.        — Ты прав. Помнишь, ты предлагал мне заменить все мои детали? Я согласен. Я белая ворона в твоей коллекции, твоя коллекция должна быть идеальна, а я далек от совершенства, — в тихом, бархатистом голосе звучала печаль и усталость.        — Ты уверен? Ты долгое время отказывался от операции, — парень с янтарными глазами с беспокойством вглядывался в лицо собеседника.        — Д.да.        Яркий белый свет слепил глаза. Слёз не было. Мелкая дрожь страха в теле. Пусть будет так, какая разница. В вену вставляется игла, веки слипаются. Всё происходящее словно сон. Всё также, как тогда — на операции по пересадке органов.        Глубокие синие глаза закрылись для Джокера навсегда. Оперирует его всё тот же врач, что и тогда, возмущаясь себе под нос о том, кому пришло в голову делать запчасти такими мягкими, покрытие таким неизносостойким, а каркас из странного беловатого материала. Но это не беда. Теперь все детали — это серебристые шестерёнки, каркас сделан из железа, а покрытие куклы главное не поцарапать, содрав при этом розоватую краску.       

Теперь кукла и кукловод вместе.

Навсегда.