Father's Guilt

Тебя зовут Дункан Ампора и у тебя очень много проблем. Незначительные включают в себя мелкого ублюдка, пытающегося засудить твою компанию с помощью одного ужаснейшего адвоката — та самая женщина, Пайроп. Основные же включают в себя твою бывшую жену, которая исчезла спустя несколько лет после того, как бросила тебя и твоих сыновей ради другого мужчины, а недавно появилась снова, пытаясь стать их опекуном. Однако главная проблема, самое настоящее чудовищное препятствие в твоей жизни, это, вероятно, твой старший сын. Не только потому, что он мелкий говнюк. Нет, конечно, тебя раздражает то, что он продолжает прогуливать колледж, или то, что он кладет ноги в массивных грязных ботинках прямо на кофейный столик, или то, что он вечно язвит тебе, или то, что постоянно спорит со своим младшим братом. Ты и поверить не можешь, что он действительно называет себя взрослым, одновременно с этим не переставая жаловаться и ныть о тринадцатилетнем ребенке. Но все это — не проблема. Проблема — это его сильный подбородок и щетина, появляющаяся по утрам, прежде чем он успеет ее сбрить. Проблема — это то, как он заходит на кухню перед колледжем, а его длинные ноги закрыты твоей футболкой — он носит твою блядскую футболку даже не понимая этого, потому что она случайно попала в его гору одежды после стирки. Проблема — это его боже-блять-какие-же-узкие джинсы, которые он носит на ежедневной основе, и то, как он заправляет в них футболку, а его зад обнажается каждый раз, когда он нагибается, чтобы собрать всю эту кучу своих вещей в своей ужасно захламленной комнате. Проблема — это то, что ты отвратительно и неконтролируемо преисполнен порочной похотью в отношении своего девятнадцатилетнего сына. Он не дома сейчас, и ты благодаришь любых, даже самых жестоких богов, которые помогли тебе оказаться в такой ситуации. Это хорошо, потому что сейчас ты сидишь за рабочим столом и, вместо того, чтобы заполнять документы, снова начинаешь думать о нем и уже не можешь остановиться. Это не твоя вина, ведь работа очень скучная, а твой член слишком твердый. Ты пытаешься бороться с этим около минуты, но, в конце концов, сдаешься, как всегда, и тянешь руку вниз, расстегивая свои брюки. Еще через минуту ты достаешь из них член и прикрываешь себе глаза рукой, скрывая их от реальности, и откидываешься на спинку стула, начиная надрачивать себе. Тебе очень хочется, чтобы тебе хватало обычного порно для того, чтобы удовлетворить себя — какого-нибудь нормального гетеросексуального порно, где ты не сможешь представить его на месте принимающего актера. Тогда ты бы мог просто игнорировать то, что так дико возбуждало тебя, и продолжать работать. Но это было бы слишком просто и поэтому ты, вместо того, чтобы взять свой ноутбук и провести здоровую сессию мастурбации за просмотром нормальной порнографии, представляешь его рядом. Представляешь его голос и то, как он назвал бы тебя папой или, — посмеешь ли ты вообще представить такое? — папочкой. Он не называл тебя ни так, ни так, уже много лет. Представляешь его на коленях у себя между ног, с его красивым изгибом носа, упирающимся тебе в пах, пока его кончик у тебя на яйцах, а сам ствол на лице, когда ты приказываешь ему занять свой грязный рот чем-то полезным. Представляешь то, как он обхватывает головку своими пухлыми губами, которые он точно унаследовал от матери. Он слишком прекрасен, и именно поэтому ты так его балуешь — как бы ты мог устоять перед всем этим, верно? Ты стонешь, когда твой разум предоставляет тебе возможность надавить воображаемому ему на голову, не давая двинуться с места, пока ты ебешь его рот. Ты бы кончил ему прямо в глотку, заставив сглотнуть все без остатка, чтобы он наконец выучил, что бывает, когда ты ведешь себя так избалованно, позволяя себе дерзить отцу. Но это несправедливо. Ты ведь знаешь, что он делает это не нарочно, конечно нет. Он твой сын, твой прекрасный мальчик, и он бы никогда не подумал, что, случайно надев твою футболку, доставит тебе этим проблем. В конце концов, даже несмотря на все его капризы, ты взрослый человек, а он — просто ребенок. Твой законный ребенок, конечно, но все еще простой мальчишка, который даже не зажигает свои сигареты и спорит с тобой о том, во сколько ему пора ложиться спать. Но ты спешно гонишь эти мысли прочь. Если будешь испытывать чувство вины сейчас, то будешь просто жалким взрослым мужчиной, который сидит за своим столом и мастурбирует на свои же ошибки. Это не то, о чем мог бы мечтать кто-либо. Ты возвращаешься к своим извращенным мыслям, продолжая двигать рукой, поначалу лениво и медленно, со временем ускоряя темп, простонав себе под нос. Тебя никогда не хватает надолго, когда ты думаешь о нем. Вот-вот готовый кончить, ты понимаешь, что снизу только что открылась входная дверь. Ты узнаешь эти тяжелые шаги, которые могут издавать только ботинки Кронуса. Что он делает здесь так рано? Опять прогуливает? Ох уж этот ребенок... Он зовет тебя с первого этажа, кричит "Папаша!" и ты кончаешь. Смущенный, ты роешься в беспорядке на твоем столе и, найдя салфетки, в спешке приводишь себя в порядок. Натягиваешь нижнее белье на свой уже успевший обмякнуть член, застегиваешь брюки. Направившись в маленькую ванну у тебя в офисе, ты моешь руки и прыскаешь на себя немного дорогого одеколона, пытаясь убрать весь возможный запах секса. Бог знает, что ты не хотел бы, чтобы твои сыновья знали о том, что ты самоудовлетворяешься. Они, вероятно, догадывались об этом, — если, конечно, вопрос "а мастурбирует ли наш отец" приходил им в голову — но ты мыслишь позитивно на этот счет, потому что они не спрашивают у тебя лично. Ты, в конце концов, все еще их отец. Когда ты выходишь из ванной, он уже ждет тебя, облокотившись на стол и разглядывая бумаги, и, боже, ты надеешься, что нигде не оставил следов. Ты подходишь к нему. — У тебя есть что-то, что ты хочешь мне сказать, — говоришь ты, и не это вопрос. Он никогда не заходит в офис, пока сам не захочет, и это делает тебя несколько грустным. Он смотрит на тебя такими напуганными большими глазами, что ты не уверен, действительно ли он испуган, или просто играет с твоими чувствами; единственное, в чем ты уверен, так это в том, что он снова где-то проебался и теперь у него проблемы. — Что ты натворил в этот раз? — спрашиваешь ты, садясь за стол и складывая руки на груди. Он раскладывается на столе, пытаясь выглядеть расслабленным, но ты точно можешь сказать, что ему не так уж комфортно, как он пытается вести себя. — Ну смотри.., — неуверенно начинает он, слегка запинаясь на букве "м", как делает всегда. Странный акцент. Не такой, как у тебя или Эридана, и ты не уверен, откуда это у него пошло. Возможно, снова же, от его матери, черт бы побрал эту суку. С другой стороны, это твоя вина — большую часть детства она растила его сама, пока у тебя не появился Эридан, а она не решила, что уже натерпелась в этой семье. Ты стараешься не думать об этом так много. — Я говорил с тем парнем, Митуной, который, ну, помнишь, Каптор младший. Ты его помнишь, пусть и слабо. Каптор много работал с тобой какое-то время назад, когда ты все еще был в обществе Пейшес, и он был настолько невыносимым придурком, что ты не удивлен слышать то же самое и о его детях. Насколько же это странно — город просто огромен, но даже твоим сыновьям повезло встретить Капторов. Ты одобрительно киваешь ему, говоря продолжать. — Он — реальная заноза в заднице, знаешь? Типа, он отвратителен. Все это время он, как мелкий засранец, продолжал смеяться надо мной, ты не поверишь... То есть, он этим постоянно занимается, окей? И сегодня он, эм. Мы спорили и, знаешь, он сказал мне, ну, отсосать у него. Ты приподнимаешь бровь и уже знаешь, к чему все идет. — Поэтому я подумал, что еще преподам ему урок за то, что он ведет себя как сука, и сделал вид, что я реально собираюсь сделать это. Но на самом деле я не собирался, хорошо? А потом он как с ума сошел и ударил меня в лицо, и теперь меня не хотят впускать в класс всю следующую неделю, говоря, что это было сексуальным домогательством, потому что этот ублюдок учится в спецклассе. Ты вздыхаешь. Да, что-то подобное определенно должно было рано или поздно случиться — Кронус так себе контролирует свою сексуальность. Не то, что бы ты чем-то отличался от него, если так подумать... Но, в любом случае, ты почти уверен, что он что-то тебе недосказывает. Нет, ты точно уверен, что он предпринял действительно серьезную попытку нападения на того парня, раз остановился только тогда, когда заслуженно получил по лицу. Возможно, он решил, что если это будет исключительно орально, то это не посчитают... Чем? Попыткой изнасилования? Боже, насколько же ты был плох в его воспитании. Тебе определенно нужно наверстать это и научить его кое-чему. — Кронус. Он пытается избежать зрительного контакта, пялясь вниз, себе под ноги, но ты заставляешь его приподнять голову и посмотреть на тебя. Ты поднимаешь руку и хватаешь его за ворот футболки, когда он жалобно взвизгивает; если бы ты не был сейчас так зол на него, тебя бы это возбудило. Ты тянешь его вниз и он даже не сопротивляется — как минимум потому, что удивлен, и как максимум потому, что не посмел бы. Когда ты толкаешь его себе на колени, он ерзает, но даже не пытается вырваться. — Ты должен кое-чему научиться, сын, — говоришь ты, стараясь держать голос спокойным и отстраненным; стараясь не утопать во всей той нежности, которая позволила бы ему так просто отделаться. Он, кажется, понимает все происходящее, когда ты приспускаешь его джинсы, и вздыхает. — О, да ладно тебе, папаша! Мне девятнадцать! Ты не можешь сделать это! Но ты можешь, и он знает это. Ты оставляешь нижнее белье на нем не потому, что хочешь уберечь его от большей боли, а потому, что не думаешь, что сможешь продержаться в этот момент, не закончив с мучительной эрекцией, упирающейся в него; это то, чего ты так стараешься избежать. Ты надеешься, что этого наказания ему хватит, чтобы прекратить вести себя так мерзко. Чтобы удержать его на месте, кладешь одну руку ему на спину, а вторую поднимаешь в воздух. После, ты резко замахиваешься и крепко ударяешь его по заднице. О, боже, твоя ладонь так отскакивает, что тебе кажется, что нужно ввести лимит шлепков, если ты не хочешь испытать самое сильное за последние годы возбуждение. Он громко вскрикивает от боли и удивления, извиваясь и потираясь о твою промежность, заставляя тебя вот-вот потерять контроль над собой. Но ты должен держать себя в руках, сохраняй хладнокровие. Ты шлепаешь его еще раз, а потом еще и еще, и уже скоро он издает звуки, схожие, разве что, со всхлипами. Тебе правда-правда хочется остановиться, но ты не можешь — ты, вообще-то, наказать его пытаешься, а не просто ударить пару раз и простить его. У него должно болеть все после. После пятого удара ты замечаешь что-то неожиданно твердое в его штанах; что-то, что задевает твое бедро каждый раз, когда он двигается. Ох. Ох, черт. Ладно, тебе все равно нужно сдерживать себя. Возможно, у него и встает на шлепки, но это просто фетиш, в конце концов. И это не имеет к тебе никакого отношения — ты же его отец. Тебе нужно просто проигнорировать это и закончить то, что начал. Еще спустя несколько резких шлепков ты, к своему ужасу, понимаешь, что вместе с каждым из них он осторожно, почти незаметно, но все еще очевидно для тебя, задевает твою ногу. Его действительно заводит такое, это не просто случайность — он пытается тереться о твое бедро, и это не то, чем твой сын должен заниматься; и это не то, что должно возбуждать и тебя самого. Ты думаешь, что должен остановиться, но если ты прекратишь просто так, это будет неловко. Он ведь думает, что был достаточно сдержан, а ты ничего не заметил, и если ты остановишься сейчас, то он поймет, что ты знаешь, и вы не сможете нормально смотреть друг другу в лицо ближайшие несколько недель после. Поэтому ты бьешь его еще раз, чувствуя, как его мягкий живот проезжается по твоему напряженному члену сквозь слои одежды, а его гладкая кожа пружинит после каждого шлепка. Ты так больше не можешь. — Кронус, — говоришь ты, остановившись. Он не отвечает тебе. Его стояк упирается тебе в ногу; ситуация достаточно дезориентирующая, — У тебя твердый, — ты обращаешь его внимание и, вместе с этим, лишаешь дара речи. Он тихо охает — действительно думал, что ты не заметишь? — и отчаянно пытается придумать, что возразить. Возится с этим еще недолго, а после очень глупо подмечает: — Ну, вообще-то, у тебя тоже! Было неразумно указывать на это, но в его словах был смысл. Ты подхватываешь его за талию, чтобы посадить себе на колени, и когда его упругий зад оказывается на твоей эрекции, ты смутно понимаешь, не одна ли это из твоих фантазий. То, как он удивленно вдыхает и прислоняется к тебе спиной, ощущается слишком реальным. Ты приобнимаешь его одной рукой, притягивая ближе, и упираешься своим подбородком о его затылок — почему он такой маленький, сравнивая с тобой? — и обхватываешь его второй рукой, начиная поглаживать его промежность. — Пап, — он говорит так впервые за очень долгое время, будто не способный сейчас придерживаться своего гризерского образа, — Что ты делаешь? — Ты можешь остановить меня, — отвечаешь ты. Ты не спрашиваешь "ты хочешь этого?", потому что знаешь, что стыд и социальные нормы заставят его ответить "нет", даже если и есть шанс того, что он сам хочет. Вместо этого, ты предлагаешь ему возможность уйти, если он не хочет. Но он не уходит. Он остается тихим и напряженным, а ты продолжаешь трогать его. Еще момент, и он издает тихий, мягкий полустон от удовольствия, и он сжимает твою руку так сильно, как только может, при этом приятно потираясь о твой член в процессе. Ладно. Этого достаточно. Ты больше не можешь держаться. Одним легким движением ты встаешь, оказываясь позади него, облокотившегося о стол, и твоя рука скользит с его талии ниже, к боксерам. Он оказывается еще более прекрасным, чем ты только мог представить. Веснушки, что были повсюду на его лице и плечах, были и здесь — осыпали его приподнятый зад, который он подставлял тебе, и это, в каком-то роде, очаровательно. В той же мере, что и горячо, если так подумать, находясь в его положении. Ты вновь начинаешь дрочить ему и он несдержанно стонет, пока свободной рукой ты ищешь в ящике стола смазку — она была нужна тебе и для мастурбации, и для встреч на одну ночь, которые, с возрастом, ты искал все реже. Ты выдавливаешь немного себе на пальцы, убеждаясь, что этого хватит, потому что ты почти уверен в том, что твой сын девственник. Никто не хочет спать с ним и ты знаешь, почему так, но какая-то часть тебя этого принимать не хочет — он же такой великолепный, он обязан был переспать с кем-то хоть раз. Но ты не жалуешься — даже если бы у него и было что-то, он бы успел достать с этим всех, хвастаясь без конца. Прежде чем ввести первый палец, ты нежно оглаживаешь его сзади, и делаешь это крайне медленно, продолжая двигать второй рукой. Это не так сложно, как тебе представлялось, и ты задумываешься, использовал ли он когда-то игрушки сам с собой. Мысли об этом заставляют тебя прикусить нижнюю губу. Растягивая его внутри всего одним пальцем, слушая его учащенные вздохи, ты, позже, добавляешь второй, и вот тогда-то действительно начинаешь работу над ним. Уже скоро решаешь, что этого хватит; по большей части потому, что ты не можешь продолжать это так, чтобы не спустить себе в штаны — если ты и хочешь кончить, то только в задницу своего сына, и никак иначе. Ты снимаешь с себя нижнее белье и выдавливаешь еще смазки, размазывая ее по всей длине члена, подмечая то, насколько она холодная — ему, вероятно, тоже было холодно, но он все еще не попросил тебя остановиться; эта мысль тебе очень нравится. Приставив головку к его анусу, ты ждешь его разрешения на это — ты не собираешься брать его против его же воли. И, более того, не хочешь этого; никогда не хотел бы. Он трется о тебя сам, и так ты можешь предположить, что он тоже хочет этого. Когда ты медленно входишь, он легко принимает тебя и сжимается вокруг твоей головки. Ты удовлетворенно шипишь, толкнувшись глубже, и всеми силами стараешься делать это как можно медленнее, чтобы не сделать ему больно. Еще через минуту ты понимаешь, что вошел полностью, и твои бедра упираются в его зад, пока его тело судорожно трясется под тобой. Ты уверен — он еще никогда не был так красив, и это о чем-то, да говорит. Ты остаешься неподвижен, поглаживая его по спине и волосам, давая время привыкнуть и пытаясь успокоить его. Наклоняясь вперед, ты начинаешь тихо шептать ему на ухо — о том, насколько же он, о боже, теплый, и насколько же хорошо он ощущается изнутри. Он только скулит и раз за разом на одном дыхании повторяет короткое "папа", еле-еле касаясь губами; это заставляет твой член пульсировать в нем сильнее, и ты решаешься двигаться. Ты начинаешь плавно и ласково, будто просто потираясь о него внутри, а не совершая полноценные фрикции, и он начинает двигать бедрами в сторону твоих в такт с тобой же, издавая все больше тех хриплых стонов, которые ты так жаждал. Они становятся куда громче, когда ты меняешь угол наклона, видимо потому, что ты начал задевать его простату. Кивнув себе в знак того, что это к лучшему, ты начинаешь медленно двигаться в нем. Каждый раз ты заставляешь его стонать, и спустя всего несколько секунд это превращается в бессвязный крик, наполненный удовольствием, когда ты наращиваешь темп. Скоро комната наполняется всевозможными звуками — шлепки кожи о кожу, громкие стоны Кронуса, твое мычание и постанывание, легкий скрип стола из-за твоих мощных движений. Ты вбиваешься так глубоко в него, как только можешь себе позволить, каждый раз входя до предела, и он наслаждается каждым дюймом тебя, а ты видишь, как он пускает слюни на стол. Но это ли не нормально? Он — подросток-девственник, у которого бушуют гормоны, а ты — взрослый мужчина с действительно большим опытом и достаточно толстым членом; конечно ему будет нравиться все это. Когда он кончает, брызгая спермой прямо на твой стол и некоторые лежащие на нем предметы, ты бы волновался о том, как будешь убирать все это, только если бы не был занят тем, что продолжаешь трахать его даже несмотря на его оргазм. Ты вновь благодаришь всех богов за то, что у тебя нет соседей, потому что ты готов поклясться — крики Кронуса наверняка заставили бы их вызвать копов. Наконец, ты, вдалбливаясь до возможного упора, берешь его за бедра, заставляя оставаться на месте, и входишь во всю длину, что неприлично немало. Зная, что дальше некуда, ты отпускаешь его и кончаешь внутрь. Кронус, по-видимому, оценил то, как ты заполнил его изнутри; он устало приглушенно стонет, падая на стол, и просто ждет, когда ты закончишь. С протяжным рыком ты останавливаешься и тяжело дышишь над ним, рукой поглаживая его по голове и зарываясь пальцами между прядей и наклоняешься, чтобы поцеловать его в плечо. Рано или поздно тебе пришлось бы вытащить как минимум потому, что ты снова становишься мягким, и ты берешь салфетки, вытирая вытекающую из него сперму. Надевая штаны, ты думаешь, что он вряд ли сможет сделать то же самостоятельно, потому помогаешь ему, натягивая на него джинсы вместе с боксерами. Последние все равно будут нуждаться в скорой стирке — спереди успело натечь пятно от предэякулята, еще когда он терся о твое бедро, и ты не сомневаешься в том, что сзади скоро будет еще такое же. Но пока ему нужна хоть какая-то одежда. — ..Я поговорю с твоими учителями насчет того, смогу ли я отменить твое отстранение от занятий, — тихо говоришь ты, сгребая его в руках и поднимая. Ты знаешь, что сейчас он вряд ли сможет стоять, и уж тем более ходить, поэтому несешь его в свою комнату и, положив на кровати, обнимаешь его. — Ты в порядке? — спрашиваешь ты, потому что даже несмотря на то, что он согласился, ты все еще чувствовал себя ужасно на этот счет. Благо, таковым на самом деле это не являлось. Он только пыхтит и закатывает глаза в ответ. — Я не настолько слабый, папаша. Ты смотришь ниже, прямо на его трясущиеся ноги. — В любом случае, я не хочу, чтобы ты сейчас расхаживал по дому. Тебе нужен отдых. На секунду он кажется раздраженным, но ты гладишь его по волосам и он озаряет тебя легкой улыбкой. — Спасибо, пап. Да этот парень просто обвел тебя вокруг пальца.