угрюмый, тусклый огнь

Место, в котором они жили, стало пахнуть домашней едой. Это такая особенная вещь, когда кто-то готовит дома: одновременно слишком сладко, слишком много, откуда-то кисло — и в тот же момент, рот наполняется слюной. Сергей чувствует, как от этого запаха даже расслабляется немного. Замечает, как лежащие под одеялом стопы вывернуты в непонятном, неоткуда взявшемся напряжении — вытягивается на гладкой простыни после беспокойного сна. Чувствовать себя в своем теле хорошо — редко выпадающее удовольствие. Сергей собирает моменты, когда просто не больно, как ребенок, прячущий по карманам мелочи-ценности, перебирает их, как стекляшки, камни и ржавые гвозди в детстве. Это успокаивает. Воспоминания, если заставить себя запомнить этот момент, можно разложить в голове, как карманные сокровища на полу, и считать, когда кажется, что ничего хорошего уже не будет. Сейчас — хорошо. От постели пахнет кондиционером для белья, Олег перестелил только вчера. Его сон был спокойным. Место, где он находится, начинает пахнуть, как дом. Трудно объяснить кому-то со стороны, что для них с Олегом это значит, какая это свобода — захотеть и в два часа ночи уйти варить суп. Поставить жаркое. Позавтракать растворимой лапшой, поужинать оладьями с сыром. Олегу готовка давалась проще, да и ему было это интереснее — гастрономическая эмансипация Сергея в основном реализовалась в том, что он ел, что хотел, когда хотел (что попросил приготовить Олега, что заказал в ресторане, что успел перехватить). Пока Олег учился, у них дома часто пахло то горелым, то кислым — Сергей игнорировал иногда пропадающие ковши с испорченными ручками и внезапно забитую мусорку. Потом он мог купить огромную кухню с гранитной столешницей, миллионом дорогущих кастрюль, сковородок, непонятных тяжелых вещей для духовки — и тоскливо водить пальцем по медным краям, которые оставались идеально чистыми с первого дня. Олег спросил, когда Сергей устроил ему тур по дому — зачем тебе столько? Ты же не готовишь. В его коллекции попадались стеклышки с острыми краями. Место, где он находится сейчас — где-то в Европе. Небольшая квартира, немногим больше их общей. Пахнет совсем по-другому, но пахнет так же. Тепло. Сергей выскальзывает из-под одеяла, и тело слушается, движется плавно — он одевается в темноте задернутых штор, готовясь встречать утренний свет и свое отражение. Мягкий домашний халат, который Олег привез, чтобы его подбодрить, не мог скрыть отросшие корни, но оттеняет его кожу так, что Сергей не выглядит совсем посеревшим. Прошло достаточно времени с Сибири. Его тело восстанавливается еще медленнее, чем разум. Всё, что было до Германии, он помнит урывками. По большей части, предпочитает не вспоминать: часть его памяти ощущается словно перемолотый фарш, но из его живой плоти, кровоточащий, грубо растерзанный на куски, и если слишком долго смотреть — затошнит. Лучший подарок, который сделал ему Олег — возможность не вспоминать. Планируя будущее, о прошлом они не говорят. Сергей все еще не видел… что сделал. Они спят в разных постелях. Олег его не касается. Сергей плотно затягивает пояс халата, и ладонь слегка обжигает проскользнувший по коже бархат. Почти трудно дышать, но так гораздо лучше. Ламинат в коридоре под его босыми ступнями приятно прохладен. Мир наполнен этим прохладным молочным туманом, незримым чужому глазу — Сергей пробирается через него каждый день, осторожно делая каждый следующий шаг. — С добрым утром, — Олег бросает на него короткий взгляд. Такие темные глаза, ресницы. — Садись пока, через минуту готово будет. Олег готовит ему завтрак. Почти каждое утро. Сегодня Сергей почувствовал запах пищи. Пусть это будет называться прогрессом. В этой квартире неуместно огромный стол, вытесняющий все живое пространство. Даже если бы у них было столько гостей, люди бы не смогли сидеть, не цепляя локтями полки и стены. Олег уже поставил для него чашку кофе, стакан воды и три таблетки. Его собственный кофе стоит на противоположном конце стола. Даже сквозь туман, черное видно отлично. Запив таблетки, Сергей наблюдает за спиной Олега, затянутой в черную футболку. Кажется, если приглядеться — из-под предплечья выглядывает розовое пятно шрама. Кажется, Олег посмотрел на него сегодня как-то иначе. Короткий взмах ресниц — словно легкий укол где-то внизу живота. Раньше он знал, что его чувства похожи на цунами: перед разрушительной волной всегда приходит тяжелый, нарастающий гул, далекий тектонический сдвиг. Он скучал по страсти; скучал и по сладостному предвкушению её. Но ничто в нем больше не было сокрушительным — остались темные, тихие воды, годами подтачивавшие его изнутри. Сергей так часто думал об Олеговой спине; так часто цеплялся взглядом между его лопаток, потому что нуждался в том, чтобы смотреть и не быть увиденным. Право так касаться он потерял после выстрела в лицо. Призрак волнения рассеивается, как круги на воде. Олег ставит перед ним тарелку с овсянкой. Кладет ложку. Пахнет яблоками и корицей. — Там еще сырники в сковородке, если захочешь, — Олег усаживается со своей порцией и снова поднимает на него глаза, — можно вишневый джем открыть. — У нас сегодня какой-то праздник? — Сергей улыбается машинально. Он должен как-то так отвечать. — Просто хотел тебя подбодрить. — Олег стекает лицом в тарелку с овсянкой и Сергей прикусывает щеку изнутри. — Спасибо, — он отводит глаза, и, не успев поднять ложку, добавляет, — вкусно очень. Может быть, если бы они пытались друг друга перекричать о том, кто больше виноват, а не перемолчать, было бы легче? Но вина уже, кажется, вплелась между ними то ли паутиной, то ли крахмальным кружевом; липкая до мурашек по коже, вина — то, что прочно их с друг другом связывало. Иногда Сергею казалось, что вина была скелетом их отношений. Все кончилось. Все умерло. Вина белела между подгнивающим мясом. Сергей отправляет в рот ложку каши с усилием, надеясь, что таблетки начнут действовать поскорее. И правда вкусно. — Спасибо, что заботишься обо мне, — вдруг срывается с языка, — мне становится лучше. По красивому лицу Олега пробегает тень улыбки. Завтрак они заканчивают в тишине. Их дни непримечательны. Они встречаются за завтраком, обедом и ужином. Олег настаивает, чтобы Сергей «отдыхал», из всей работы у него — медленный и кропотливый вывод денег через цепочку счетов, пара эмейлов и долгое ожидание. Если бы Олег отбирал у него ноутбук, запрещал перенапрягаться — да было бы как-то проще, можно было бы свалить вину на него. Но концентрироваться трудно. Каждый день скучен, не наполнен событиями — но выматывает достаточно, чтобы Сергей злился на себя за это. Наверное, ему и правда должно быть от этого лучше: их жизнь стала предсказуемой до минуты, так, что Сергею не о чем беспокоиться, кроме как о пожирающей его скуке. Он восстанавливается. Излечивается. Что вырастает вместо изломанных, испорченных частей? Покой, монотонный гул собственных тяжелых мыслей, как рубец, стягивающий рваные края. Пару дней назад Сергей поймал себя на том, что не понимает приличную часть вещей в профессиональных новостях. Квитанция оплаченного курса по датасайенс так и лежала непрочитанным мейлом, укоризненно напоминая об этом. Это даже не была его отрасль — но отставать Сергей начал еще давно, когда от практики с головой ушел в управление, говорильню и прочий пиар. Он торговал больше лицом, чем знаниями, еще до того, как сел, и через несколько лет перерыва почти был готов признать, что придется почти начинать заново. Олег бы сказал — что ты вообще от себя хочешь сейчас? Ты же болен. Ты же столько всего пережил. Может, стоит попробовать новое хобби. Скетчбук оставался пустым, глина не слушалась рук; меланхолия, говорят, превращается в прекрасное искусство, но тоски в нем не было — только болезненная немота. Он хотел бы хотеть от себя большего. Потому что человек, которого все знали под его именем, делал больше, мог больше, чем от него ожидали — возможно, было бы проще смириться с потерей, если бы Сергей Разумовский ничего не добился, сдался и свыкся с мыслью — нельзя заработать все деньги мира, нельзя добиться того, чтобы все вокруг тебя хотели и любили. Но он был лучшим во всем. Олег ушел, когда он был лучшим во всем. Когда от Сергея осталась одна оболочка — решил навсегда остаться. Скука заполняла его изнутри — так что Сергей даже не пытался… хотя бы снова покрасить волосы. Секущиеся длинные концы прятал от глаз, закручивая волосы на затылке, да и хватит. Чудесная прививка от рекламы и комплексов — знать, что тебя делал красивым внутренний огонь. Хотя объективно не так его потрепало. Может быть, дело было не в красоте. До обеда у Сергея был короткий маршрут: ноутбук, окно, выходящее в сад во дворе, кухня, где он бесцельно заваривал себе чай. Лучше было разминать ноги, чем сидеть, лучше было раскрывать хотя бы днем шторы — это он выяснил опытным путем. Он мог бы слушать какие-то лекции, но усталость приходила еще раньше, чем он заставить себя открыть вкладку. Ничего нового; подкаст про искусство Возрождения он тоже бросил, от него вообще как-то скребло на душе. От стены до окна, как лев в клетке. Его, правда, никто не запирал. Когда Сергей в очередной раз выбирается на кухню, чтобы покусочничать за полчаса до еды, Олег оказывается рядом, так, что он и не замечает. Теплая ладонь касается его предплечья. — Потерпел бы еще немного, — но едва ли Олег правда смотрит с укором, — аппетит перебьешь. Вот сейчас, надо вспомнить — как же забрасываются крючки… — Ты же знаешь, к всему, что сделано твоими руками, у меня аппетит не пропадает, — Сергей тянет губы, получив в ответ призрак улыбки. И нерешительное, легкое касание к затылку. За волосы его потрепал. Очень по-братски. Может, он сказал, что-то не то. Но скорее всего, просто к нему можно испытывать только нежное сочувствие. Стол между ними во время обеда кажется бесконечным. Сергей не хочет смотреть на Олега вообще, только бы не видеть этого взгляда еще раз. Что он мог бы сделать? Дотянуться до ноги Олега ступней, провести по колену пальцем, подразнить; не достал бы. Смешно сползти вниз, пока Олег не смотрит, и поймать его взгляд, выглядывая из-под столешницы, услышать, как он засмеется. — Хочешь прогуляться? — Да, конечно, — с облегчением отвечает Сергей, отставляя вилку, — прогуляемся. Нужно иногда хотя бы выходить на улицу, чтобы естественный свет касался кожи. В случае Сергея, может, его ладоней и кончика носа, но это тоже неплохо. В их квартале нечего особенно смотреть — собачий парк да сквер. Коричневые в сером дома и редкие лица. Но они проводят время вместе, и это уже хорошо. Говорить, правда, не о чем. Сергей посвящает все двадцать минут прогулки жгучему желанию, чтобы Олег взял его под руку. Они могли бы зацепиться, как пожилая пара, совершая променад до круглосуточного магазина, хотя бы переругиваясь о мелочах. Возможно, Сергей просто занимает уже совсем другое место в жизни Олега. Потому что любовником — возлюбленным — любимым у него всегда был кто-то желанный. Кем они были друг другу в первую очередь? Друзьями? Близкими людьми, которых объединяет то, что они срослись в одного человека и уже не могут расцепиться? Заменой друг другу братьев, отцов, матерей? Сергей смотрит в затылок, укрытый черной шапкой, до самого дома. Если быть честным, думать об этом — как пытаться сковырнуть зажившую ранку, чтобы почувствовать что-то; а место Сергея в жизни Олега определил выстрел, а не его физическая привлекательность. Может ли он остановиться? Едва ли. — Я знаю, я был компанией поприятнее, — говорит Сергей себе под нос, когда они толкаются в прихожей, — веселее. — Мне все хорошо, когда мы проводим время вместе, — дежурно ровно отвечает Олег, с той терапевтической интонацией, от которой у Сергея зубы сводит, — ты придешь в себя, нужно время. — Олег, а как ты это представляешь? — Сергей думает: резко развернуться, прищуриться, губы поджать. Так он делал. Но не поднимает с пола глаз, — Я не думаю, что… от меня что-то осталось. Ты помнишь Сергея Разумовского — ты видишь его сейчас перед собой? — Да, — голос Олега звучит откуда-то сверху, тяжело и напористо, — всегда видел. — Интересно, — парирует Сергей, — кто это. Два пальца ложатся ему на подбородок и Сергей не успевает испугаться. Олег разворачивает его лицо к себе и снова, снова в этих глазах жалость и вина, яд и выжигающая лава — и что-то еще. Касания большого пальца его челюсти хватает, чтобы Сергей прикрыл глаза. Он ждет мурашек по спине. Но остается только мягкое тепло чужой ладони. Олег тянет его за руку с выражением лица, которого Сергей не понимает — и прижимает к себе. Руки неловко замирают в воздухе, прежде чем нерешительно приземлиться на лопатках. Олег не обнимает его. Держит. Инстинктивное желание, когда кто-то вновь разваливается у тебя на глазах. Сначала Сергея окутывает запах. Не парфюм и не гель для душа. Просто чистая кожа, ношеная второй день футболка. Запах человека, наконец, человека рядом с ним, особенного — в нем Сергей тонул, уткнувшись Олегу в шею, когда они занимались любовью, его ловил на наволочке в остывшей постели в очередной раз оставаясь в одиночестве. Тепло подбирается медленно, через все слои одежды, но чем оно ближе, тем больше Сергей чувствует, что на самом деле изнутри был покрыт инеем. Если его вот так не держать, его разбитые на тысячу осколков ребра осядут и растерзают сердце; он просто рухнет, как сгнивший дом, осядет на пол и не поднимется больше. Губы Олега легко мажут по его шее. Случайно. Цунами наконец приходит, но не так, как он ожидает. Его тело не отзывается на обрушившуюся всей тяжестью жажду касаться; руки Олега сжимают его плечи, и вся темная вода отступает, обнажает его, сдирает с него пелену бесчувственности, защиту от самого себя, и Сергей задерживает дыхание. — Я скучаю по тебе, — Олег говорит на грани слышимости. — Я тоже, — отвечает Сергей, — скучаю по мне. Далеким гулом проносится воспоминание о мурашках по спине, о приятном тепле внизу живота и обещании близости. Олег думает, наверное, что он не замечает поцелуя в плечо. Если бы он не держался за Олега, то тотчас же утонул бы; потому что он хотел бы дрожать сейчас, хотел бы быть непристойным, жалким, жаждущим, ведь он не мог мечтать о большем, чем украденный поцелуй — и получил больше. Но в нем не меняется ничего. Сергей-ему-много-не-надо-Разумовский заводился от того, что его погладили по коленке. Сделали непристойный намек. Он всегда поддавался импульсу соблазнения и никогда об этом не жалел, потому что с бесконечной пустотой был знаком давно — страшно становилось от того, что не хотелось ничем её заполнить. Олег гладит его между лопаток, пытается отстраниться — нет, милый, это не паническая атака, ему не надо дышать. Ему нужно задыхаться под Олегом, нужно хотеть его так, чтобы забыть про собственнную вину и совесть — Сергей думал, что когда кто-то из них решится на первый шаг, он все вспомнит. Но его тело оставалось в летаргии, пока место желания занимала скорбь. Ничего прежним быть не могло. Олег отпускает его, медленно. Смотрит смелее. — И по тебе я тоже скучаю, — догоняет собственные мысли Сергей, — даже не знал, как сильно. Но его так легко отпустить, и руки, когда-то словно оставлявшие ожоги на его коже, соскальзывают с плеч. Может быть, этого просто было недостаточно. Олег говорит постоянно — нужно время. Сергей хватает его за руки. — Давай не будем ничего обсуждать, просто поцелуй меня, — рывок на себя, может быть, это провокация, — ты же хочешь? Он готов заплакать от того, что Олег на вкус такой же, целуется так же: прихватывает нижнюю губу, царапает зубами, касается языком его зубов — ничего не меняется. Иней в его венах не тает, даже когда Олег сдается собственному голоду, толкает его к стене и впивается в шею, как будто насытится только кровью. Желанный. Всё еще желанный, все еще может вызывать в нем похоть на грани ярости; даже если Олег целует призрака, то хорошо, что в Сергее еще можно его разглядеть. — Прости, — но Олег не останавливается, зацеловывает укусы больнее, — что оставил одного, что не могу тебе всего сказать. Прости, что я боюсь, — Сергей дергается, как от пощечины, — я не знаю, как… Сергей прижимает его голову к собственной коже и упирается затылком в стену. — Не говори, ты же все знаешь. Ты знаешь меня, — когда пальцы Сергея вплетаются в короткую черную шерсть на затылке, на секунду становится легче, — делай, что хочешь. Что нужно. Олег и правда на него бросается. Чужой голод Сергей понимает, как свой, где-то отзывается запоздалый стыд за эгоизм; зачем-то они оставили друг друга в одиночестве, зачем-то решив наказать себя дистанцией. Это все неправильно, надо было поговорить, надо хотя бы попытаться узнать, что творится в прекрасной голове, опустившейся к его паху, зацеловав живот- — Нет, — Олег утыкается ему в бедро лбом, — нет, прости, давай хотя бы на постели. Пока не заметил, что у него даже не стоит. Сергей идет за Олегом в спальню, предвкушая катастрофу. Он не собирается останавливаться. Чувствует, что волосы на животе влажные от слюны. С ним никогда не было такого. Сергей сначала трахался, потом решал, хотел ли. Да-нет-больше-того-сергея-когда-ты-успокоишься. Он даже ни разу не был в спальне Олега с того момента, когда они въехали в эту квартиру. Ничего примечательного, один захламленный угол, где стоит ноутбук, идеально застеленная кровать с таким же, как у него, бельем. Но как будто воздуха меньше. Сергей делает один рисковый маневр, выворачивается, садится на постель первым — если посмотреть исподлобья, облизнуться, это будет выглядеть, как нужно. Не дав Олегу осознать, что занавес поднят, стягивает толстовку, окончательно растрепав себе волосы. По плечам пробегает холод. Он согреется. Олег усаживается на его бедра сверху — огромный, черный, закрывает от всего — пытается целовать, удержать на месте, но ласка становится возней. Так много нервов, руки дрожат — и тело ничерта не помнит. Теряется. — Слушай, ты же не хочешь, я же чувствую, — Олег садится назад, и, наконец, внутри разливается тепло. Желчь, яд. — Серый, не надо. — Олег, — и пусть голос звучит с угрозой, — пожалуйста. Не важно. Не уходи, — он хватает за руку, — я не хочу оставаться наедине с собой. Заброшенного крючка хватает, чтобы уложить Олега на себя. Глубокий-глубокий вдох — хочется пропитаться окутавшим запахом. Волчий клык бьет ему в подбородок и Олег неловко перекидывает его за спину. Животом Сергей чувствует приятную твердость. — Мне не нужно кончить, — несмело начинает он, — мне нужно, чтобы ты хотел меня. — Ты знаешь, как сейчас звучишь, — шепот Олега становится хриплым, и Сергей скользит ладонью под его джинсы, вжимая в себя плотнее, — ты собираешься что, просто терпеть? Ладонь сама ложится на загривок. Так много мыслей в его голове, каждый день — но на губах каждая умирает. — Со мной такого не было никогда, — вторит он себе, — и я не понимаю. Я вообще про себя мало что понимаю последнее время. Но, — он порывается остановить собравшегося было отстраниться Олега, — мы живем, обходя друг друга по дуге, разве это правильно? Разве мое место не рядом с тобой? — Сергей выгибается, чтобы поцеловать Олега в шею, — Мы не касались друг друга слишком долго. — Сереж, — и он наваливается восхитительной теплой глыбой, что дышать трудно, — Господи, — как будто он чувствует шеей влагу, — ты же на таблетках. — Да твою мать, — и Сергей вцепляется в собственные волосы, — да, я на таблетках, мое тело использовано и разваливается, и я все еще хочу тебя. Это у меня осталось. Они встречаются взглядами. Черные-черные глаза, совсем шальные. Хорошо, когда Олег вот так смотрит. — Я чувствовал себя так погано. Ты был… очень хрупким, — ладонь Олега ложится на его щеку, — на собственное имя реагировал раза с третьего, а мне хотелось… хотя бы прикоснуться к тебе. Сергей понял, что у него поджимаются на ногах пальцы. — Но не мог просто касаться, — он льнет к прикосновению, не стесняясь того, каким истосковавшимся выглядит, — тебе хотелось меня трахнуть. Ладонь с трудом скользит между их телами, но Сергей умудряется сжать член Олега сквозь джинсы. Тот не отводит взгляда. Немота все еще была с ним; он хотел, но не мог обжечься об опасное пламя, которое разжигал — но Сергей хотя бы вспомнил. Он же вил из Олега веревки. Это нетрудно. — Никому от меня так не сносит крышу, — рука едва двигается между ног Олега, медленно сжимая, и чужое дыхание на губах пронзает острее поцелуя. — Мне это нужно. Нет, он был неправ. Настоящий поцелуй пробирает гораздо, гораздо глубже, когда Сергей чувствует, что победил. Пусть его тело все еще ощущается ватным — знакомому зуду в районе клыков он рад не меньше. — Хочу держать тебя со спины, — Олег разрывает поцелуй, чтобы прошептать ему это на ухо, — давай между бедер. Сергей скалится. Собственные джинсы летят к толстовке, пока Олег ищет смазку по ящикам. Сергей не дает ему просто раздеться — вспоминает, тому нравится, когда раздевают, смотрят снизу вверх, расстегнув ремень, растягивая предвкушение на пару мгновений. Полузабытый танец все же ему знаком. Олег укладывает его на бок, держит поперек груди так, что не вздохнуть. Между ног мокро от смазки, и Сергей закрывает глаза. Пусть он смотрит, пусть прикасается, пусть ему будет до болезненного узла в животе трудно себя сдержать — за них двоих. Только пусть вот так держит. Растворяясь в чужом желании, Сергей наконец чувствует, что немного похож на себя. На пару минут, потому что Олега на большее не хватает. Сперма течет у него по животу и бедрам. Сергей смотрит на собственную кожу, белесые капли на ней — и во рту отчего-то возникает горький привкус. Похмельный какой-то. Олег целует его в шею, сграбастав мешающие волосы в кулак. Потом отстраняется, откатывается на постели, и спине становится жутко холодно, пока он ищет сигареты. Предлагает одну. Им стоило сначала поговорить. А Олег там без футболки, с обнаженной грудью, со следами того, что Сергей с ним сделал. Поэтому люди трахаются в темноте — чтобы не видеть ни следов прошлого, ни последствий. — Серый, — и целует в плечо, — пойдем в душ. И Серому хочется, чтобы Олег больше никогда не предлагал ему завтрак, покурить или прогулки; потому что сегодня Олег наконец сказал ему что-то важное, честное и это было лучше, чем кончить. Но он соскребает себя с постели все равно. И заходит в ванную почему-то первый — ловит свое отражение в зеркале: а губы-то искусаны хорошо, и на шее славный засос. Трогать засосы и синяки гораздо лучше, чем вредить себе, чтобы почувствовать хоть что-то. А на голове совсем бардак — Сергей ловит сбившиеся пряди в щепоть. Солома и грязь. — Волч, знаешь что, — говорит он, не оборачиваясь, — тащи ножницы. Надо состричь это безобразие. — Что, прямо сейчас? — голос Олега из-за спины звучит удивленно. — А что, у нас какие-то другие планы есть? — Сергей только косится из-за плеча, вылавливая, что он оперся рукой на косяк, — Не опаздываем в оперу, можем себе позволить. Олег выдыхает через нос и слушается. Улыбается, вроде. Приносит ножницы и табуретку — пока копается, Сергей успевает намылиться весь с раскрытой дверью. Удается не смотреть, пока они толкаются в душевой кабине — пользоваться желанием Олега куснуть его за плечо еще разок. Но когда Сергей, обнаженный, с мокрой головой, садится перед зеркалом, остается стыдливо отводить глаза. Олег убирает волосы из-за его уха. — Тебя не бесит, когда я так сучить начинаю? — Сергей спрашивает, гипнотизируя зубную щетку. — Не-а, — Олег проводит по его волосам расческой и тянет, — делай так чаще. Они выглядят очень глупо. Голые и мокрые, в тесной ванной, собрались стричься, как бедные студенты. Совсем бедные. Что денег на одежду не хватает. — Прям все резать? Мне жалко, — он разделяет волосы на кривой пробор, — рука не поднимется. Сергей отбирает у него ножницы, берет прядь — и режет. Коротко. — У меня поднимется. Для разнообразия, — и возвращает ножницы под глухой смех, — Вот настолько режь. Мокрые пряди падают ему на плечи, а пальцы Олега касаются головы очень нежно. Он опасается времени ужина, но позволяет себе не думать об этом, пока щелкают ножницы.