Погружаться в глубины

Подниматься из глубин - таков семейный девиз. Но Валентин прекрасно знает - чтобы подняться из глубин, нужно сначала спуститься в них. Тайно от всех, неторопливо, туда, во тьму и тишину, нарушаемую лишь тихим плеском воды. Босые ноги ступают в кромешном мраке по истертым каменным ступеням, не споткнувшись ни разу. Но всегда почему-то неожиданным оказывается тот момент, когда вместо очередной ступеньки по ногами оказывается жидкий и прохладный водяной шелк. - Я здесь, - он произносит это одними губами, но голос мечется эхом, отражаясь от водной глади и каменных стен древней купальни Приддов. Купальни, о которой не знает прислуга. В которой уже давно не бывал никто, кроме Валентина. - Я пришел. На самом деле, слова не нужны. Валентин знает - его всегда ждут, его чувствуют каждую минуту сквозь толщу воды и груду древних камней, именуемую фамильным замком. Но так приятно чувствовать в ответ на слова маленькую волну, набегающую на босые ноги, зовущую дальше. И Валентин идет. Одежда снята и педантично сложена на одной из ступеней. Ее заменяет вода, прохладно облекающая тело. Всё выше и выше. Вода ласкает, и в какой-то момент эта ласка становится до бесстыдного ощутимой. Точно водяные струи облеклись прохладной плотью и обвиваются вокруг щиколоток, щекочут под коленями, обвивают бедра. С губ срывается короткий довольный смех - то, что он никогда не позволит себе там, наверху. Но здесь... Здесь можно делать всё. Всё, что захочет ОН. Валентин с тихим выдохом ложится на спину, раскинув руки и ноги. Он чувствует, как там, в глубине для него раскрываются ужасающие и сладостные объятия. И он стремится в них, он довольно стонет, глядя, как его тело жадно обвивает поблескивающее лиловое щупальце. И еще одно, и еще... Прохладная пульсация чужой плоти отзывается во всем теле, заставляя его собственный отросток расправится, налившись твердостью. Но как же он мал и жалок в сравнении с ЕГО совершенством... Но, кажется, ОН так не считает. Обвивает нежно-нежно, почти не сжимая, только скользя вверх-вниз - то ли невинно ласкает, то ли совершенно бесстыдно целует. Другие щупальца тоже не отстают - держат, поворачивают так, как удобно, раскрывают, раздвигают, делая похожим на морскую звезду. Валентин улыбается этому сравнению, но в мыслях звучит голос, почти неслышный, прохладный, властный - так и должны говорить древние обитатели глубин: "Звезда. Моя. Только моя". - Твоя... - стонет Валентин, пытаясь раскрыться больше, выгнуться во влажных вездесущих объятиях. Он чувствует, как прохладная влажность касаний оборачивается теплом, а затем и жаром. Чувствует, как на смену скользящей гладкости приходят пульсирующие бугорки. Присоски вжимаются в нежную кожу, накрывают соски, одаривая жадными, чуть болезненными, но до головокружения приятными поцелуями. - Еще...- просит он, зная, что эти объятия способны выжать его до последней капли, переломить каждую косточку и навеки растворить в себе. Но нет, ЕМУ нужно совсем другое. Пара щупалец игриво-хлестко проходится по ягодицам, еще одно легонько скользит по отверстию, оставляя влажный вязкий след, прежде чем уверенно устремиться туда, в другие глубины, где тесно и жарко. Валентин стонет - хрипло, жадно. Тело пробивает дрожь. Мало, так мало! И ОН это знает. Неспешно вращает щупальцем внутри, растягивая, увлажняя, мучая. Звук становится хлюпающим, и от него почему-то сердце бьется чаще, а тело становится легким и таким горячим, что вода, кажется, вот-вот вскипит. И, похоже, она и правда кипит, когда ОН всплывает на поверхность, показываясь ему весь, отражаясь во всей своей ужасающей глубинной красе в расширенных безумных зрачках. Огромная голова, хаос ласкающих щупалец и взгляд... Взгляд ЕГО везде и нигде. Он холоден как глубинные воды, и полон страсти, которую едва ли может кто-то выдержать. Кто-то. Но не Придд. - Бери меня, бери же! Второе щупальце куда толще и длиннее первого и, кажется, еще сильнее разбухает внутри. Валентин кричит в голос от животного восторга. Он заполнен весь, он часть ЕГО, и это крепче любых клятв, любых уверений в любви. Всё, что нужно - это пытаться насадиться сильнее, одновременно чувствуя, как пульсирует в такт толчкам внутри собственная напряженная плоть, обвитая тем, самым тонким и ласковым отростком. Тело словно тает в этих скользких объятиях, превращаясь в сгусток похоти и наслаждения, столь острого, что хочется кричать, срывая голос, но крик быстро сменяется невнятным стоном, когда еще пара охочих до ласки щупалец проникают в едва ли не рвущийся рот. Валентин с готовностью двигает языком, слизывая чуть солоноватую вязкую жидкость. От нее щиплет язык, и в голове нарастает темный и сладкий дурман. В мыслях вспыхивают безумные видения, для которых невозможно подобрать слова, но Валентину давно уже не нужны слова, чтобы понять ЕГО. Чтобы уверить в своей страсти, в своей любви, своей безусловной покорности... И своём тайном желании, которое всегда проносится среди прочих видений золотой вспышкой светлых волос и манящими омутами темных глаз. " Дай мне его. Дай мне себя. Дай мне ВСЁ!" Мысли смешиваются, и невозможно понять, кому они принадлежат, да и зачем? У них давно уже всё общее Страсть. Желания. Наслаждение. Валентин чувствует, как волнуется вода, едва в силах вместить ЕГО наслаждение. И самого Валентина словно подбрасывает на огромной волне, выгибает дугой, и освободившийся рот наконец-то выпускает дикий крик запредельного удовольствия, от которого будто плавятся все кости, исчезают все мысли. Струя собственного семени в сравнении с этим кажется слабой и жалкой, но ОН жадно и с явным удовольствием впитывает всё. Баюкает в объятиях, нежно погружая в воду омывая почти бесчувственное тело. Валентин чувствует - ОН всё еще в нём, вокруг него, жадно вбирает последние капли, последние судороги удовольствия и тихий шепот: - Я люблю тебя. "И его. Золотоволосого Олененка" - звучит в затуманенном разуме. - Прости меня, я... "Ты не должен извиняться. Ты хочешь его. И я тоже. И ты получишь его. Всего, полностью. Он будет любить тебя до безумия. Жить и дышать только тобой. Восхищаться и исполнять любое желание. Но прежде ты должен будешь сделать кое-что". - Уступить его тебе? - мысль об Олененке, бьющемся в объятиях множества щупалец пугает и будоражит одновременно. "Нет. Он не будет жертвой. Вы будете моими. Оба. Вы будете принадлежать мне, а он будет любить и тебя, и меня. Этот золотоволосый - непростое дитя. Он достоин быть твоим. И моим. После этого мне долго не понадобится жертв". - А как же Клаус и Питер? "Они подождут. А ты... Ты получишь то, что хочешь". - Да, - Валентин прижимается губами к вздрогнувшему щупальцу, переполненный любовью, которая становится лишь сильнее при мысли об Арно. Скоро, скоро они будут вместе. Все трое. Эта мысль останется в голове Валентина даже тогда, когда дурман схлынет, как и вода, и он обнаружит себя лежащим на ступеньках подле аккуратно сложенной одежды. И улыбнется в темноте. Пора подниматься из глубин. Чтобы вскоре погрузиться в них снова.