Похороненный в сердце

      Чан любовно проводит по чужому лицу костяшками пальцев. Феликс на это лишь морщит во сне веснушчатый носик, придвигаясь ближе.       Бан думает, что это самое прекрасное зрелище в его жизни: пряди волос его парня разбросаны по подушке, руки удобно расположены под головой, а сам он тихо сопит.       Ли явно устал после тяжелого учебного дня, раз так просто заснул, но все же придётся его разбудить и проводить до дома: родители младшего явно будут не в восторге, если парень в очередной раз его пожалеет и утром оставит у себя, пока сам пойдёт в университет.       Жаль, что нельзя проводить так каждый день.       Кристофер буквально заставляет себя приподняться на кровати, улыбаясь чужому недовольству даже во сне, а после наклоняется, целуя за ушком:       — Малыш, проснись, пожалуйста, — шепчет он прямиком в него, снова мягко касаясь губами, а после переходя поцелуями-бабочками на лицо возлюбленного. — Твои родители мне голову открутят, если ты завтра прогуляешь школу.       — Не открутят, — сквозь сон лепечет Ли, вытягивая руки к возлюбленному и обнимая его. — Ещё пять минуточек дай поспать, Крис.       Чан любуется приоткрытыми глазами, застеленными сонной пеленой, и почти кивает головой, но резко приходит в себя.       — Нет, Ликси, эти пять минут превратятся в «доброе утро», я опять начну любоваться твоим сонным личиком, исцелую и искусаю твои щёки, потом пожалею и отправлю спать дальше, а сам пойду в университет. Твои родители опять будут говорить, что я плохо на тебя влияю, малыш.       Енбок хнычет, уткнувшись во впадину чужой ключицы:       — Ну не хочу я опять спать один в своей постели, — глухо и едва различимо произносит он: настолько сильно прижался лицом к телу возлюбленного, — ты же знаешь, что…       — Да, тебя мучают кошмары, я помню, малыш, — старший вздыхает. Ага, как можно забыть тот ужасный сон, после которого его парень рыдает ему в трубку. — Обещаю, что в пятницу я заберу тебя из школы, и ты останешься у меня на все выходные. Только сегодня и завтра ты ночуешь у себя, договорились?       Ли отстраняется от него, недоверчиво щуря глазки:       — Клянёшься?       — Клянусь своей любовью к тебе.       Младшего, видимо, такой ответ устраивает, он кивает, поднимаясь с кровати, и пробегается глазами по мятой форме, пытаясь ее выпрямить хотя бы немного, чтобы от мамы не досталось.       А Чан налюбоваться не может тем, какой очаровательный у него парень.       На улице тепло, несмотря на уже достаточно поздний вечер. Правда, по этой же причине на улице не так много людей, хотя этих двоих они никогда не волнуют. Плечом к плечу, рука об руку, нежные взгляды и счастливые улыбки, и так было, есть и будет.       Феликс, словно ему снова пять, идёт по дороге, стараясь не наступать на трещины в асфальте, перепрыгивает их, крепко сжимая чужую ладонь в своей, и смеётся. У Криса скулы уже сводит, но он не перестаёт улыбаться.       Их сердца уже давно бьются в унисон. Кажется, если остановится одно, то и второе последует за ним.       — Я дальше сам, — Ликс подходит к светофору, смотря в чужие глаза.       — Уверен? Давай я тебя провожу до дома все же, — старший хмурится, хоть и понимает, что им осталось всего-то перейти на другую сторону, повернуть налево и немного прямо.       — Нет! — мальчишка упорно стоит на своём, дуя свои очаровательные губы, и это всегда действует на парня. — Если родители спросят, скажу, что я настоял. Мне не пять лет, Кристофер!       А тот лишь улыбается, притягивая к себе за руку, вторую же укладывает на чужую талию и мягко касается губ, втягивая в нежный и невинный поцелуй.       На подкорке сознания строчка «Поцелуй такой же, как и сам Феликс» мигает неоново-голубым цветом.       Младший быстро отстраняется от своего парня, краснея до самых кончиков ушей, а после чуть отходит, глядя на сигнал светофора. Он знает, как Крис беспокоится за него, поэтому сейчас, под его чутким надзором, смиренно ждет, хотя обычно не обращает на это никакого внимания.       — Напишешь, как только зайдёшь домой, — строго просит его Чан, на что Ли лишь хихикает.       — Обязательно, — он тепло улыбается, обернувшись на старшего через плечо. — Я люблю тебя, Крис!       — И я тебя, малыш, — повторяет за ним он и смотрит, как тот начинает переходить дорогу на зелёный сигнал светофора.       Из-за угла вдруг вылетает машина, и Бан так же вообще не успевает среагировать на это, чтобы подбежать, оттолкнуть вперёд или, наоборот, потянуть назад, на себя, как не успевает и сам Феликс.       На его глазах его любимого мальчика сбивают.       Пьяный водитель в панике выходит из машины на едва гнущихся ногах, что-то громко говорит по телефону:       — Милая, я… я перезвоню, — заикается, уже тише добавляя, — я сбил человека, наш разговор подождет.       Феликс лежит посреди дороги. Ему совершенно не больно, лишь какое-то странное приятное чувство эйфории заполняет его тело целиком.       Кристофер замирает на месте. Скулы сводит, перед глазами словно пелена. Руки начинают трястись.       «Что… что произошло?»       По коже бегут мурашки, осознание накрывает с головой. А холод металла неприятно жжет кожу шеи, как и ощущение чужого прикосновения к плечу.       Бан резко срывается на бег, расставляет руки в стороны, пытаясь заслонить тело парня, и осматривает его. Вид ужасный, хочется выть. Школьные брюки беспощадно порваны в районе бедренной кости, в этом месте открытый перелом. Левая рука, очевидно, тоже сломана. Дыхание хриплое, слабое.       Крис не выдерживает, начиная кричать во все горло, обращаясь к мужчине:       — Вызовите скорую! — он не просит, он буквально умоляет. Слезы огнем стекают по лицу, руки начинают трястись еще сильнее. — Пожалуйста… — уже шепотом добавляет он, а сам теперь стоит на коленях рядом с Феликсом, пытаясь сделать хоть что-то, но лишь пачкает свою одежду и лицо в крови.       Водитель набирает кого-то, садясь рядом с ним и, отпихнув, пережимает бедренную артерию:       — Я врач, — пока идут гудки объясняет он, сильнее сдавливая руки. — Все вопросы потом, я только что сбил парня. Бригада не успеет, вся надежда на вас. Срочно нужно подъехать на… — он ищет глазами таблицу с адресом, а после завершает разговор, обращаясь к пострадавшему. — Ты только держись, говори с нами.       Ли не понимает. Какая бригада? Чего Чан так нервничает? Все же хорошо, к чему весь этот цирк? Он пытается опереться на руки, чтобы встать, но тщетно. Собственное тело будто совсем его не слушается, а после его накрывает волна ужасной боли, и он едва сдерживает крик. Он поднимает взгляд обратно на возлюбленного, и в его глазах застывает ужас, когда он замечает за чужой спиной еще одну тень.       — Кр… ис… — едва слышно тянет младший. Кристофер тут же смотрит на него, закусывая губу.       — Малыш, потерпи, помощь уже в пути, все будет хорошо, — он улыбается, хотя у самого ком в горле стоит. — Тебе сильно больно?       Ликс ничего на это не говорит, лишь пальцами на руке слегка дёргает, просит взяться за неё, и кто такой старший, чтобы отказать? Он мягко и бережно накрывает чужую ладонь своей, старается сохранить улыбку на губах.       Бан вытирает подступающие слёзы, чтобы не беспокоить своего возлюбленного.       Ладонь того с каждой секундой кажется все холоднее, и от этого все внутри болезненно сжимается и сворачивается в комок.       Помощь успеет, обязательно успеет.       — Крис, — вновь хрипло и тихо зовёт младший, и Чан вынужденно смотрит на него, на его лицо, по которому стекают слезы, — поце…луй… ме…ня… — Феликс чертовски напуган, он совершенно не понимает, почему эта тень стоит за его парнем, а не находится рядом с ним.       А врач прекрасно чувствует: давление снижается. Возможно внутреннее кровотечение. У них не так много времени.       У него самого ком стоит в горле: эти двое почему-то так сильно напомнили его с женой. Они были такими же молодыми и юными, так же сильно любили друг друга.       И ехал он к ней, напившись от горя, чтобы обратить процесс развода вспять. Не хотел и не хочет он ее терять, хоть и готов отпустить.       — Конечно, — старший улыбается, кивая, мягко наклоняется к губам и, едва почувствовав их холод, не сдерживает слез, рыдая и поглаживая запястье у себя между пальцев.       Пульс едва ощущается.       Но надежда продолжает теплиться в его сердце. Все обязательно будет хорошо, и их планы на пятницу и на всю оставшуюся жизнь обязательно сбудутся.       Когда Кристофер, наконец, отстраняется, Енбок вызволяет свою руку из чужого плена и, улыбаясь, любовно и трепетно, едва касаясь, через ужасную боль проводит по лицу своего парня, собирая слёзы, хотя сам плачет.       Но почему-то Феликсу становится очень легко и хорошо, хотя боль теперь никуда не отступает, лишь сильнее накрывая слабое тело.       — Я люблю тебя, — шепчет он, и тот хочет разрыдаться от факта того, что его любимые глаза начинают стекленеть, а веснушки становятся все виднее на бледнеющей коже.       — Котёнок, и я тебя, ты только смотри на меня, говори со мной, — просит Чан, прижимая чужую руку к себе, и, как он считает, мерзко всхлипывает.       — Я так уст…ал… Крис… да…вай я рас-ска…жу теб-е что-нибудь завт…ра, м? — Ли продолжает улыбаться, все ещё медленно моргая. По его прекрасному лицу стекают хрустальные слёзы.       А у старшего сердце разрывается, когда он понимает, что пульс у его мальчика остановился.       Холод металла вновь неприятно жжет кожу шеи, только в этот раз сильнее, будто это «что-то» прижали плотнее.       — Нет, нет, нет… — шепчет он, смотря в глаза возлюбленного и не находя в них прежней жизни. — Ликси, малыш, маленький, котёнок, — как в бреду повторяет все ласковые прозвища, слыша звук подъезжающей машины, — смотри, а вот и помощь приехала! Давай, малыш, посмотри на нас, все хорошо.       Машина останавливается напротив светофора, и из неё выходят сразу трое человек. Двое из них принимаются за Ли, а третий же уводит старшего, что, как в бреду, повторяет лишь «Нет, нет, нет», «Все будет хорошо», «Прекрати притворяться, это не смешно».       Но Кристофер не выдерживает и начинает рыдать в голос просто на всю улицу, и ему так наплевать на людей вокруг, на тех, кто уже лёг спать.       Потому что их сердца уже давно бились в унисон. Казалось, если остановится одно, то второе разорвётся на части.       Бан с силой давит на глаза, вытирая слёзы с них, и снова смотрит на место, где только что лежал его парень. Машины уже не было, мужчина подходит к нему, обнимая кровавыми руками, и усаживает на бордюр, поглаживая по плечам.       — Мне жаль, — шепчет он. — Я могу лишь наполовину представить, как тебе больно терять его… Он так внешне похож на мою жену… Знаю, что меня это не оправдает…       А Чан лишь краем ухо отдаленно слышит что-то про алкоголь, про развод с женой, которую и готовы отпустить, но слишком любят, и не понимает, чего ему хочется сейчас больше: наброситься с кулаками на пьяного водителя, который пытался помочь, или обнять его в ответ и посочувствовать.       Но стоит ему поднять взгляд обратно на дорогу, как он замечает Феликса, смотрящего на него с другой ее стороны , будто и не переходил вовсе.       Крис приходит в себя в пустой просторной белой комнате. Яркий свет ударяет по глазам, вызывая головную боль, но он все равно поднимается на ноги и осматривается.       Феликс стоит в каких-то пятистах метрах от него и улыбается в привычной манере. Машет рукой, будто подзывая к себе, и поправляет свое любимое светлое худи с нежно-розовыми цветами.       И это заставляет Бана со всех ног ломануться к нему. Собственный голос в голове твердит: «Обнять, прижать, никогда и никуда не отпускать».       Но как только он подходит к нему и касается, рука тут же проходит сквозь. Он хмурится, смотря на Ли, выражение лица которого не поменялось, и пытается уже обнять, зажмурившись.       Но стоит ему открыть глаза, он видит лишь пустую белую комнату.       Чан просыпается, смотря на потолок своей спальни, и приподнимается на локтях. Взгляд тут же падает на черный костюм, приготовленный заранее еще несколько дней назад.       — Сегодня, — едва слышно шепчет.       Австралия солнечная и теплая, и Кристофер на все сто процентов уверен, что эта страна больше всего подходит улыбчивому парню, страдающему от кошмаров, но тщательно скрывающему от всех свои проблемы и страшные мысли, с очаровательными веснушками.       Феликс любит океан. Феликс любит ветер в волосах. Феликс любит солнце, хотя он сам напоминает его. Феликс любит свою нелегкую (по словам Чана, но кто в них верит?) жизнь.       Вернее, любил.       Кристофер дрожит от холода (сегодня в Сиднее необычайно пасмурно), он все еще не может принять этот ужасный факт. Мистер и миссис Ли сидят неподалеку от него, прижавшись друг к другу в объятиях и синхронно успокаивая друг друга. Рейчел крепко держит плачущую Оливию за руку, стараясь держать невозмутимое выражение лица, хотя слезы все равно стекают по щекам. Семья Бана пытается подбодрить то его, то скорбящих от утраты родителей и сестер.       Сейчас Чан понимает, что его любимого мальчика действительно больше нет, а тот образ, что он увидел тогда, лишь помутнение его рассудка.       Веснушки на бледных щеках напоминают звездное небо, светлые волосы раскиданы по бархатной подушке, а сам парень одет в костюм, в котором должен был идти на выпускной. До него оставалось два месяца.       От одной мысли об этом слезы собираются на глазах, а в груди все сворачивается от боли.       Чан не выдерживает, вскакивает со стула, громко шмыгает и подходит к гробу. Некоторое время он молча смотрит на своего любимого, а после резко наклоняется, чуть ли сам не залезая в этот чертов ящик.       — Проснись! — вопит он. — Открой глаза, ну же! Давай не пойдем завтра в школу, да вообще всю неделю! Ночуй у меня столько, сколько ты захочешь, — произносит уже тише, начиная рыдать, вытирая эти сраные слезы раз за разом. — Сходим в наше кафе, приготовим твой любимый брауни, посмотрим сериалы, только открой глаза… Открой глаза, Феликс! Я прошу тебя… — совсем тихо.       Сэм и Питер, смотрящие на этот порыв их друга, резко оборачиваются на своих парней. Рино сильнее сжимает руку Хана, сам едва сдерживая слезы: Ликс был для него словно младший братик, которого он старался оберегать, как и сам Чан, как и они все. Льюис тяжело вздыхает под чужим взглядом и подходит к Крису, обнимая его за плечи и пытаясь поднять:       — Бро, пойдем…       — А если он сейчас проснется после кошмара? Будет плакать и трястись от страха? Почувствует себя брошенным?! Кто его успокоит?! Это я должен сделать! — постепенно повышая голос, отвечает старший, еще сильнее наклоняясь к гробу. — Я не брошу его! Я должен быть рядом, когда он проснется! Я должен успокоить его после кошмара! Я должен! Понимаешь?! Я! Только я!       Со вновь вздыхает и берет Чана двумя руками за плечи, силой оттаскивая, а после крепко обнимает, поглаживая по спине и слушая его рыдания.       — Я так виноват перед ним… — шепчет, а Льюис не знает, что еще сказать.       Родители обоих парней наблюдают за Чаном, к которому подходят остальные их друзья.       — Ему нужна помощь, он сам не справится с потерей. Они слишком любили друг друга, — осторожно говорит Ли. — Да, друзья его не бросят, но помощь специалиста явной лишней не будет.       — Мы все должны быть рядом с ним сейчас, я обещаю, что найду ему лучшего врача, — соглашается Джессика.       За Чаном вновь мелькает тень, а его плечо жжет от чужого прикосновения.       Но никто на это не обращает внимания.       Кристофер заходит в пустую квартиру. С тяжким грузом накатывает осознание, что теперь и жизнь ровно такая же.       Его лишили части себя. Просто нагло вырвали сердце, разорвали на куски и выбросили.       У Феликса был свой комплект ключей, чтобы он мог приходить, когда ему захочется. И сейчас Чан держит их в руке, перебирая кучу брелков: вот один с их общей фотографией, подарок от Питера, а вот мягкий брелок с рыжим котиком, это уже постарался Рино, вот ключи от собственного дома, вот еще какой-то брелок.       Руки начинают дрожать, покрываясь мурашками, а кончики пальцев едва ли можно почувствовать — ладони холодные. Глаза снова начинают гореть, а плечи содрогаются. Но он упорно вытаскивает свои ключи из замочной скважины и меняет на Феликсовы.       — Ну вот, опять расплакался, — нервно смеется он, шмыгая носом, и, развернувшись, проходит в гостиную.       Там, на полке среди книг стояли рамки с фотографиями. Где-то был один лишь Феликс с широкой улыбкой и глазами-полумесяцами, а где-то они были вместе. Ли в принципе очень сильно любил фотографировать и фотографироваться. «Прелесть фотографий в том, что они помогают сохранить момент. Не важно, грустный он или счастливый. Мы все состоим из воспоминаний».       Бан берет с полки одну из последних фотографий Феликса и нежно проводит костяшкой указательного пальца по лицу, а после прижимает рамку с ней к груди, с силой закрывая глаза, вновь начиная плакать.       — Почему именно ты… Почему ты меня покинул, мое солнце? — шепчет он, проходя на диван, а после опять смотрит на фото. — Я так виноват…       На секунду Крису кажется, будто он слышит характерное фырканье младшего. Он всегда возмущался, когда слышал подобное от своего парня.       А тот сейчас горько хмыкает: он скучает по абсолютно каждой мелочи, связанной с Феликсом.       Телефон, лежащий в кармане, настойчиво вибрирует в очередной раз, и парень вынужденно вытаскивает его, отвечая на звонок без просмотра имени контакта:       — Алло? — хрипит он, вытирая глаза, пытаясь окончательно привести себя в чувства. На том конце слышится тяжелый женский вздох, полный горя.       — Кристофер, — неуверенно начинает она, пытаясь понять, как лучше продолжить разговор, — ты занят сегодня вечером?       Чан поджимает губы, шмыгая носом. Сейчас ему так сильно хочется прийти в дом, где жил Феликс, взять еще несколько вещей, принадлежащих ему.       — Нет, — шепчет он, — я свободен.       — Приходи к нам на ужин, — Лина судорожно выдыхает, — мне нужно тебе кое-что отдать, можешь пересмотреть его вещи, выбрать, что еще хочешь забрать.       — Хорошо, — он кивает и завершает звонок, вновь обращаясь к фотографии. — Нам так тяжело без тебя, малыш…       Крис снова ощущает прикосновение к плечу и хочет думать, что это Феликс пришел его успокоить.       Чан смотрит на дом. Его там ждут. Только в этот раз позвал не Феликс, да и его вовсе там не будет.       Пустота сжирает изнутри, а вина тяжким грузом давит на плечи.       Но он все же подходит ближе и нажимает дверной звонок. Ему почти сразу же открывают, пропуская внутрь.       Бросает в жар, ком застревает в горле. Хочется снова разрыдаться, но, смотря в наполненные слезами глаза матери, потерявшей сына, Бан сдерживает себя и лишь слабо улыбается, обнимая ее. Так они и проходят в столовую, где уже был накрыт стол на шестерых.       Никто не смеет садиться на любимое место Ликса. То самое, что лицом напротив входа.       Словно они все еще ждут его возвращения с уроков.       Ужин проходит в тишине, а тарелка Феликса навсегда так и останется пустой.       — Держи, — в дверях в спальню сына Лина отдает Чану светлую записную книгу с мягкой обложкой, на которой изображены голубые бабочки, приклеены белые искусственные цветы, а кружево, тянущееся по периметру, служит завязками чужих тайн и секретов. Он лишь кивает ей в благодарность и проходит внутрь, пока она тактично удаляется.       Комната будто все еще ждет своего владельца. Нежно-голубые стены увешаны фотографиями, среди них есть даже со дня начала их с Крисом отношений, ей уже почти три года. Мягкие игрушки и подушки аккуратно лежат на кровати. Пушистый молочный плед застилает постель. В углу стоит шкаф с медалями и грамотами.       Это все, что так любил Феликс.       Кристофер усаживается на мягкий серо-голубой ковер в центре комнаты, а в голове всплывает тысяча и одно воспоминание, когда они лежали на нем лицом к лицу и трепетно касались губами в невинных сладких поцелуях, когда они с нежностью смотрели друг другу в глаза, когда они обнимались в лунном свете во время очередной бессонной ночи, потому что Феликсу приснился кошмар, а старший просто не мог и не хотел спать, зная, что рядом с ним в кровати ворочается его плачущая любовь.       А от мысли о том, какие еще могли бы быть воспоминания, например, Чан планировал сделать на третью годовщину их отношений предложение руки и сердца, чтобы уже каждый день быть рядом и идти рука об руку по жизни официально, становится невыносимо больно. До нее оставалось несколько месяцев, она была бы почти сразу после выпускного Ликса и Питера.       Здесь все еще пахнет любимым парфюмом Ли, его кожей, его гелем для душа.       И это будто снова острым ножом проходится по разбитому сердцу Чана.       Он переводит взгляд на записную книгу и, затаив дыхание, осторожно развязывает кружевные ленты, обнажая первую белую страницу, на которой аккуратным до боли знакомым почерком расплывается надпись:

«В случае моей смерти отдать Кристоферу».

      Что-то внутри Бана в очередной раз с треском разбивается. Личный, как несложно догадаться, дневник выпадает из рук на колени. Дыхание сбивается, слезы застывают в глазах, а в горле застревает крик.       Но все, что может Кристофер, это лечь на ковер и захлебнуться в беззвучных рыданиях, давящих на горло все сильнее, словно кто-то его хватает за шею.       В голове столько вопросов, на которые он не может найти ответы. Феликс знал, что скоро умрет? Он хотел этого? Он пытался? Что вообще, черт побери, происходило с его любимым человеком?!       Парень вновь хлопает дверью пустой квартиры, собственные мысли, что теперь его не ждут ни здесь, ни в доме семьи Ли, давят ему на голову с каждым разом все сильнее и больнее.       Разувшись, он проходит сразу в спальню, по пути доставая из рюкзака вещи, которые забрал с собой. Две плюшевые игрушки в виде волка и цыпленка, которые были подарком Ликсу на первую годовщину их отношений, светлое худи с нежно-розовыми цветами, любимый парфюм и личный дневник.       Чан сразу расставляет их «по местам». Игрушки устраиваются на полке, где он обустроил алтарь памяти: несколько фотографий, любимые Феликсом свечи. Он улыбается сквозь боль, а после отходит обратно к кровати. Одеколон разбрызгивается в воздухе два раза, оставляя легкий аромат по всей комнате, заставляет почувствовать себя и лучше, и хуже одновременно.       Бан сам целенаправленно делает себе только больнее, когда дает себе призрачную надежду, что все это просто ужасный сон, от которого он проснется, а рядом будет лежать его спящее чудо, которое он тут же расцелует.       Только вот что-то этот обычный ночной кошмар затянулся.       Он оставляет личный дневник на прикроватной тумбе, не решаясь пока больше его открывать, рядом с ним ставит флакон одеколона, и забирается, наконец, на кровать, сжимая в руках худи.       И едва ему стоит прижать предмет гардероба к носу, чувствуя особенный запах такого родного, любимого, мертвого человека, он проваливается в сон, хотя слезы из его глаз это не останавливает.       Кровать прогибается под чужим весом, словно кто-то лег рядом.