Слезы

Утром Нео-Королева Серенити поднялась с кровати, так и не сомкнув за ночь глаз. В голове было тихо и пусто, как будто замолчали все мысли, и тело подчинялось командам мозга с ощутимым трудом. Вечером Эндимион долго пытался уложить ее спать, но закончилось все тем, что она выгнала его из спальни, со слезами и едва ли не скандалом. То же мне, королева. Серенити чуть слышно вздохнула, села перед трюмо. Из зеркала на нее посмотрела усталая молодая женщина - лопнувшие сосуды в уголках глаз, темные круги вокруг... Серенити снова вздохнула. Потянулась было за косметикой, но рука замерла на пол пути. Не стоит. В конце концов, все те, кто увидят ее сегодня, видели ее всякой - плачущей, измученной, израненной... потерпят и ненакрашенную. Отойдя к шкафу, Серенити достала из нее одежду - бережно сложенную школьную форму Японии двадцатого века. Ее школьную форму. Конечно, за прошедшие годы (века) она из нее изрядно выросла, пришлось перешивать. Слава богу, Юпитер согласилась помочь, у самой Серенити вряд ли вышло бы так аккуратно. Некоторое время она рассматривала короткую плиссированную юбку и белую блузку, потом медленно, как во сне, как будто ей все же удалось заснуть, высвободилась из ночной рубашки. И только теперь окончательно осознала - похороны. Она идет на похороны. Первые недели и даже месяцы в Хрустальном Токио были вдохновенными. Ей - Усаги, Сейлор Мун, Серенити - казалось, что она может все. Да что уж там - она в самом деле могла. Она держала Землю в ладонях, бережно, словно бабочку, и осторожно согревала своим дыханием. И Земля оттаивала, холод долгого сна отпускал ее, и холод отпускал сердца ее жителей. Люди открывали глаза, озирались по сторонам, как будто не узнавая привычный мир, и Усаги хотела запомнить их всех в лицо. Пока еще не коронованная, она старалась устроить их жизни. В то время у нее было много встреч, тяжелых и радостных - и на душе становилось теплее, когда она видела привычные лица. Коллеги по работе, бывшие однокурсники и одноклассники, друзья и родственники - они все приходили в себя, все были живы. И Усаги радовалась этому, как ребенок, не зная, что ждет впереди. Эндимион ждал ее в Хрустальной гостиной, вместо привычного смокинга он был одет в обычный черный костюм - пиджак, галстук. Только подойдя ближе и прищурившись, напрягая уставшие за ночь глаза, Серенити поняла, что пиджак не черный, а темно-зеленый, и грустно улыбнулась. - Извини, что я... - начала она, но Эндимион оборвал ее, мягко притянув к себе и обняв. Серенити сморгнула слезы - все-таки, он замечательный муж. Лучший на свете. - Остальные встретят нас уже на кладбище, - сообщил он, наконец отстранив ее от себя. - Ты... хочешь попрощаться? Серенити молчала какое-то время, прислушиваясь к себе. Внутри было все так же пусто и тихо. Она кивнула. По коридорам дворца они шли в молчании, и за это Серенити тоже была благодарна мужу. Она пыталась что-то сказать, улыбнуться, но слова не шли на ум и губы не слушались. Ужасно хотелось спать, глаза горели, будто в них насыпали песка. Кровь едва слышно гудела в ушах. Когда они дошли до нужной комнаты, Эндимион пропустил ее вперед и тактично закрыл за ней дверь, оставшись снаружи. "Похороны", - снова подумала Серенити. Слово отдалось в пустой голове неожиданно громко и гулко, но на какое-то мгновение ей показалось, что оно не имеет смысла. А потом она прошла вперед на тяжелых, будто налитых свинцом ногах, опустила глаза и увидела лицо. Протянула руку, погладила мягкие седые волосы. Ей казалось тогда, что мир будет длиться вечно - солнечный, яркий и радостный, полный до краев ее слепящей, искренней добротой. На коронации она широко улыбалась, и всем вокруг становилось теплее и легче. Люди смотрели снизу вверх на свою юную богиню, и не могли насмотреться. А она то и дело оглядывалась за плечо, туда, где стояли ее подруги и родные. Ловила подбадривающие улыбки девочек, одобрительный кивок Мамору, и - искрящиеся гордостью взгляды отца и матери. Правда о жизни дочери ошеломила Икуко и Кенджи Цукино, но не испугала их ни на йоту. Изумление и шок уступили место гордости очень быстро, и они поддержали юную Королеву - так, как всегда поддерживали свою дочь. На празднике в честь коронации Икуко, сказочно красивая в новом бальном платье, украдкой прикладывала к глазам платок, а Кенджи сжимал ее руки в своих - в знак поддержки, но еще, наверное, чтобы не расплакаться следом. Мужчина и глава семьи - но все-таки не каждый день дочь спасает мир и становится королевой. Усаги не слишком много времени проводила с ними тогда - осыпала вскользь своим смехом и бежала к друзьям, старым и новым, к государственным советникам, к делам королевства. В глубине сердца, как каждый любимый ребенок, она знала, что родители не обидятся. Они и не обижались, и каждый раз встречали ее с распростертыми объятиями. В день коронации, и через год, и через десять. Через двенадцать Серенити наконец заметила на их лицах морщины, а в волосах - седину. Она рассматривала лицо матери и пыталась понять, что чувствует. Пыталась сказать что-нибудь. Что-нибудь приличествующее случаю, доброе, искренне. Но стоило ей на секунду прикрыть глаза - и она видела Икуко такой, какой помнила: улыбающейся и красивой, с густыми темными волосами и яркими смеющимися глазами. А сейчас перед ней лежала старая мертвая женщина, седая и морщинистая. Она уже не могла улыбаться, и глаза ее были закрыты. Серенити судорожно вдохнула воздух, ставший вдруг как будто густым, по ее телу прошла дрожь, она сплела пальцы в замок, сжала ладони. Уткнулась взглядом в свои голые коленки и подумала, что вот-вот снова расплачется. В голове и в груди было по-прежнему пусто и тяжело, и эта пустота звенела, как туго натянутая струна. Серенити не могла поднять глаза на эту женщину, не могла видеть ее, не могла заставить себя назвать ее своей матерью. Пока она была живой - она была все еще прежней Икуко, но сейчас неожиданно стала чужой. И стоило Серенити поднять взгляд, как пустота внутри нее густела, росла, грозя выплеснуться наружу. Уже встав со стула и шагнув к выходу из комнаты, Серенити заставила себя обернуться. В последний раз взглянула на мертвую мать - и поняла, все-таки поняла. Ужас. Глядя в застывшее лицо старой женщины, она всем своим существом ощущала жгучий, почти первобытный ужас. Каждый раз, приходя к родителям, она становилась прежней Усаги, как будто вместе с короной снимала невидимое бремя власти. Икуко и Кенджи отказались переехать во дворец и жили в собственном небольшом домике на окраине Хрустального Токио. Серенити нечасто удавалось выбраться к ним, но каждый раз, приезжая, она находила свою комнату чистой и прибранной, а Икуко доставала из холодильника какое-нибудь из ее любимых блюд. Серенити - Усаги - не задумывалась об этом, но дома у родителей она чувствовала, будто время повернуло вспять. Снова ощущала себя юной девушкой. Иногда ей удавалось пересечься с Шинго, и они спорили из-за нечетного куска маминого пирога, совсем как раньше. Поэтому Усаги не видела, не замечала стареющих лиц родителей, того, как время медленно подрывало их здоровье и силы. Не хотела замечать и того, что сама оставалась прежней - с юной гладкой кожей, едва тронутой морщинами, и золото волос с годами не тускнело. Но рано или поздно она должна была заметить. Остановиться, взглянуть на отца с матерью - и на себя. Замереть на долгое, болезненное мгновение - а после натянуто рассмеяться и снова стать прежней Усаги. Показалось тогда, что во взгляде матери она прочитала мгновенное, острое понимание и сочувствие, но, возможно, только показалось. На кладбище было пасмурно, накрапывал мелкий дождик. Выбравшись из машины, Серенити поежилась, и Эндимион накинул ей на плечи свой пиджак - спокойным, привычным жестом. Пиджак пах теплом, пылью и легкой туалетной водой, а еще самим Эндимионом. Серенити вдохнула этот запах - дышать как будто стало чуточку легче. Кладбище пахло мокрой землей и зеленью, тонкие мощеные дорожки затянула водяная пленка. Серенити шагала вперед, глядя под ноги, и только почти подойдя к месту, подняла глаза. Девочки все были здесь, необычно молчаливые и подавленные - разве что Венера пыталась казаться бодрой, впрочем, безуспешно. Серенити попыталась ободряюще им улыбнуться, но тоже потерпела поражение. А потом оглянулась, ища глазами других людей. Их было совсем немного, в основном друзья семьи. Хоронили не мать королевы, а просто Икуко Цукино - так было легче, и Серенити казалось, что маме бы это понравилось. Усаги разглядывала лица друзей матери и коллег по работе отца - тоже стареющие - и медленно холодела внутри. Шинго, хмурый и взъерошенный, подошел к ней сам, буркнул что-то вроде приветствия и крепко, по-мужски пожал руку. А вслед за ним подошел и отец - и Серенити с трудом удалось не отвести взгляд. Он был совсем седой, подслеповато щурился из-за стекол очков, опирался на крепкую трость. Серенити не знала, что ему сказать, но он и не спрашивал - улыбнулся ей, мягко обнял. В его глазах она увидела все то же - понимание и искрящуюся гордость, и от этого почему-то стало еще холоднее. Наконец, собрались все приглашенные - неловко ежились под мелким осенним дождем, тихо перешептывались. Многие нет-нет да поглядывали на Серенити искоса - все-таки королева. Она покрепче запахнула пиджак Эндимиона и, не глядя, взяла мужа за руку. Ладонь у него была широкой и теплой. Началась служба. Икуко Цукино умерла на исходе лета, ей шел девяносто шестой год. Угасла тихо в своей постели - почти идеальная смерть, сказали бы многие. Усаги так не считала. Она привыкла терять близких в бою - это каждый раз было больно, но она знала, как с этим справиться. А тихая, спокойная смерть от старости застала ее врасплох. Здесь не было вины демонов или злых духов, или даже человеческого злого умысла, просто время взяло свое. Люди стареют и умирают - как бы сильно ни боролась за их жизни Сейлор Мун, как бы искренне ни молилась королева Серенити, как бы безутешно ни рыдала Усаги. Когда она услышала об этом - ей позвонил Шинго, - у нее задрожали колени и едва не подкосились ноги, широко распахнулись глаза. Первым, что она почувствовала, было не горе, нет - безмерное изумление. Она знала, что родители стареют, знала, что рано или поздно увидит их смерть, но шок все равно как будто парализовал ее. О похоронах с Шинго договаривался Эндимион, он же все организовывал - тихо, без лишней суеты. А Усаги просто стояла в стороне и искренне не могла поверить. Все вспоминала мать - ее смеющиеся глаза, голос. А потом пришла пустота. Служба продлилась недолго. Серенити слушала теплые слова, которые произносили друзья матери, а после, стоя над ее гробом - так и не смогла найти своих. Пробормотала что-то невразумительное, сгорая от стыда и коченея от холода глубоко внутри. Впрочем, мама бы ее поняла. Она всегда ее понимала. Иногда казалось, что даже о том, что она и есть Сейлор Мун, мама узнала задолго до того, как пришлось ей рассказать. Люди медленно расходились, а Серенити все стояла, крепко сжимая в пальцах ладонь мужа. Дождь утих, но воздух все еще пах сыростью. Эндимион не торопил - просто стоял рядом, молчал терпеливо и тепло. Это тепло, казалось Серенити, касается кожи, медленно, неумолимо проникает внутрь. Под кожу, под ребра - к сердцу. - Мамору, - неожиданно сказала она, - я боюсь. Он не стал спрашивать, чего - обнял ее за плечи, отозвался: - Знаю. Я тоже. Она вздохнула - как будто тихо всхлипнула. - Что если я навсегда останусь... королевой Серенити? Вечно молодой. Красивой. Богиней. Забуду когда-нибудь, как они все выглядели - родители, Шинго... Она облизнула губы и почувствовала на языке соль - ну вот, сама не заметила, как расплакалась. Мамору молчал какое-то время, а потом осторожно развернул ее к себе. - Какая ты все-таки плакса, моя Усако, - и улыбнулся едва заметно, уголком губ. А после добавил: - Я никогда тебя не оставлю. Усаги вдохнула - тяжело, судорожно, - уткнулась лбом ему в плечо, вцепилась в плечи. И наконец зарыдала в голос.