Вишнёвый гараж

Кондраша, по ощущениям, всю свою жизнь носит эти широкие коричневые брюки из вельвета, ну ладно, не всю жизнь, он носит их с того момента, как перестал расти. Эти штаны всегда можно увидеть на Рылееве, его друзья шутят о том, что он их вообще не стирает. Стирает, просто тогда, когда никуда не надо. В карманах штанов всегда куча всякого мусора: звенящая мелочь, извечно запутанные наушники, ключи от квартиры, чеки из магазинов, билетики из разных видов транспорта, колпачки от ручек и куча фантиков. Кондратий и сам не знает зачем хранит их. Просто надо и всё тут. Пальцы Кондрашки всегда ледяные и постоянно чем-то испачканные, то чернилами, то красками, то фломастерами. Его руки и ноги исписаны его же стихами, важными телефонными номерами, адресами, своим имэйлом и паролями непонятно от чего. Нос постоянно сопливит, как ни высмаркивайся. Это холод так влияет на юный мальчишечий организм, а еще недосып, ибо ночью Рылеев не спит — а сгорбившись сидит за столом, уперевшись острыми коленками в ящики, и пишет агитационные стихи собственного сочинения. Иногда, ночью, Кандраша стоя в одной белой, растянутой футболке, делает музыку в палёных проводных айфоновских наушниках на полную, и танцует, плавно размахивая руками и вертя головой под ИльюМазо или что-то вроде The Neighborhood. Каждый раз в такие моменты он находится не здесь, где угодно, но не здесь, где-то в своём маленьком мирке, где царит юношеский максимализм и всё вокруг такое… гиперболизированное, романтизированное и идеальное до боли и звёздочек в глазах. Иногда Рылеев бубнит себе что-то на немецком под нос, делая при этом очередной конспект в осточертевший колледж, где на третьем этаже кто-то разлил клубничный молочный коктейль на подоконнике и теперь там всё липкое и не посидишь нормально. На улице грязь перемешанная со снегом, чёрные оксфорды тонут в придорожной слякоти, которая лежит там из-за автомобилей. Во рту приторно сладкая, ядрёная жвачка с какими-то ягодами. По вкусу напоминает колечки-сухой завтрак из упаковки с единорогом, которые нужно разбавлять молоком. В наушниках на полную громкость «Русская принцесса» Электрофореза. Ледяные ладони, по температуре такие же, как февральский снег, подтягивают вельветовые брюки повыше, чтобы те не тащились по грязи. Наверху у Кондраши белая водолазка, а сверху такого же цвета рубашка из тонкой ткани и с глубоким v-образным вырезом без пуговец. Рылеева пригласили на какую-то тусовку, сказали идти на квартиру к одному другу. Сначала Кондратий переться туда не хотел, но ему предложили вишнёвый гараж за присутствие, и он пулей сорвался на эту квартиру после пар в колледже, где ему рассказывали про творчество Левитана. Полы бежевого пальто разлетаются в разные стороны, от чего холодный ветер проникает под одежду, но Кондраше слишком лень застёгивать каждую пуговицу, да и к тому же руки из спасительного тепла карманов доставать не особо то и хочется. Кругом старые, советские панельки-великаны, которые окружают тебя со всех сторон и в сумеречном Питере пугают тебя своей одинаковостью, это, кстати, нехило так бьёт по психике. Рылеев отрывает свой взгляд от серого снега под ногами, который топчут чёрные оксфорды и смотрит вокруг; в половине окон уже горит этот фиолетовый свет, льющийся из ламп для цветов. Людей особо нет, в такое время суток и в таких районах они предпочитают сидеть по домам, изредка можно встретить детей-школьников с очень взрослым и осмысленным взглядом, которые понуро тащутся домой, где их вновь ждёт нечто безрадостное. Кондраша их прекрасно понимает. Адрес, на который нужно идти, Рылеев знает шикарно, он сможет дойти до нужного подъезда, до нужной квартиры даже с закрытыми глазами, и будучи при этом раскрученым на каруселе. Нужный подъезд виднеется издалека, падик обшарпанный, как и всё кругом. Поэт звонит в нужную квартиру и почти сразу же ему открывают дверь, даже не спрашивают «кто?», а какой смысл, ответ всё равно бы был один и тот же: «я». Мальчонка быстро добегает до нужного этажа и уже было хочет звонить в звонок, но вспоминает, что в данных ситуациях хозяева дверь не заперают. Опрометчиво. Дверь, врёмен сталинских репрессий, скрипит так, что мама не горюй. В коридоре обуви тыща и больше. Курток столько же. На открытой вешалке их семнадцать, а есть ещё шкаф. Рылеев вешает своё пальто поверх чьей-то семнадцатой куртки красного цвета, снимает свои оксфорды, мимолётно смотрит на себя в зеркало и ступает ногами в жёлтых носках с изображением картины «Поцелуй» Климта, на старый, кое-где вздутый ламинат. На кухне играет что-то вроде «Плачу на техно» в исполнении крем-соды и горит красная подсветка. Очень сильно воняет вейпом и чем-то жирным. В квартире отчего-то много людей гораздо старше Кондраши, на вид им от двадцати пяти до тридцати и все они смотрят сейчас только на Рылеева. Литератор тяжело вздыхает, подходит к столу, забирает свою законную бутылку вишнёвого гаража и садится на чёрный кожаный диванчик рядом с каким-то мужчиной, лет двадцати. К этому моменту все уже отвернулись и занялись своими делами. Почувствовав на себе чей-то взгляд, Кондратий посмотрел на своего соседа и столкнулся взглядом с глазами серой глубиной, как два Байкала. Время как-будто замерло, и Рылеев медленно сглотнул свой гараж, открывая свои коньячные глаза шире, впитывая каждую чёрточку лица этого человека. Парень улыбнулся одной стороной губ, так насмешливо, но при этом добро и просто, так… по-отцовски. — Что смотришь, на мне цветы не растут и картин нет. — По-доброму улыбнулся мужчина, процетировав старую добрую советскую классику. — А, да просто задумался… Я Кондратий кстати, Кондратий Рылеев. — Задумчиво произнёс Кондраша, бегая от одного серого глаза собеседника к другому. — Сергей Трубецкой. — Мужчина протянул руку для рукопожатия. Рылеев медленно пожал руку в ответ, задерживая свои ледяные как подо льдом Нева или Москва в любое время года, пальцы на тёплой, обжигающей ладони собеседника. Хотелось продлить этот момент вечно, почему-то было нереально приятно, в животе всё скрутило от каких-то окрыляющих чувств, задышалось, здравствуй, здравствуй, дождь уронившая, в голове начало звинеть на высоких нотах. В наушниках заиграла «Daddy issues» The neighborhood. Какая ирония. Вовремя. Серёжа резко выдернул свою руку, и как-то странно, неоднозначно посмотрел на Кондрашу, слегка улыбаясь и изучая его. — Ты чего так долго руку свою держал? — Спрашивает настороженно Трубецкой и глазами своими серыми по мальчишечьему лицу бегает. — Ты полицейский или военный? — Спросил мальчик, проигнорировав прошлый вопрос собеседника. — Ну, просто выглядишь как человек из этой отросли. — Пояснил Рылеев. — Ни то ни другое, я учусь в юридическом. — Уже более раслабленно сказал мужчина, облакачиваясь о спинку дивана. — А ты, наверное, ещё в школе учишься, тебе лет пятнадцать сейчас, да? На языке вертится «пизда», но не хочется спугнуть человека подобным поведением. — Мне восемнадцать. Я в колледже учусь. Художественном. — Тихо говорит Кондратий, пялясь в одну точку, в стену, около Серёжинова плеча. В голове почему-то воспоминания о детстве и маме, желание почувствовать любовь и музыка в наушниках на полную громкость. За окном темно, медленно начинает падать снег, белый-белый, точно кожа Рылеева. На кухне пасёт крепким алкоголем и табаком. От этого сочетания тошнит, хочется открыть окно, но оно итак нараспашку. Разговор с Трубецким идёт очень хорошо, они говорят обо всём и ни о чём. О себе, о своей жизни, о том, что они любят, а что нет. Так Кондраша узнаёт, что Серёжа из знатного рода, постоянно носит костюмы и обожает красное полусладкое. Параллельно в разговор влезают шутки, которые очень удачно вставляет к месту Трубецкой. От одной из таких Кондратий заливается тихим хохотом и упирается лбом в белую рубашку мужчины с первыми двумя растегнутыми пуговицами, от неё пахнет дорогим табаком и мужским одеколоном, сочетание не самое приятное, но оно возвращает в детсво, дарит воспоминание об отце. Смеяться Рылеев уже перестал, он тяжело дышит и поднимается чуть выше, утыкаясь носом в изгиб крепкой мужской шеи, оголённой, не скрытой под рубашкой. Своим обветренными губами с маленькими трещинками Кондраша тычется в крупную, выделяющуюся ключицу, проводя по ней кончиком языка. Собеседник тут же отстраняется от Рылеева и смотрит на него со смесью «ебать, что ты делаешь?» и «мне это не нравится». Кондратий смотрит своими хризолитовыми глазами, как побитая собака на хозяина, и ждёт чего-то от Серёжи. Тот медленно расслабляется, но не до конца и чуть придвигается. — Мальчик, ты что делаешь? Я не из этих. — Произносит мужчина и выжидающе смотрит на мальчонку, дожидаясь ответа. А Кондраша не знает, что отвечать. Зачем он это сделал? Он и сам без понятия, просто захотелось. Он не расчитывет на что-то вроде как минимум поцелуя, а уж тем более на что-то вроде секса, фу, нет, Рылеев не такой, он не станет заниматься сексом с первым попавшимя мужиком, у которого повадки отца и он к тому же еще и будущий адвокат. Хотя, првадки отца это даже плюс. Кондратий быстро допивает свой вишнёвый гараж, встаёт с дивана, ставит пустую бутылку на стол, шепчет тихое «извини», убеждаясь, что Трубецкой его услышал, после чего плетётся в коридор. Он медленно надевает свои оксфорды, застёгивает пальто, но при этом пулей вылетает из квартиры на улицу, за секунду преодолев пару лестничных пролётов. На улице мороз и холодный ветер, они остужают кучерявые мысли в голове Кондраши. Щёки горят пунцовым, мальчик медленно прикасается пальцами к губам, осознавая, что на них остался запах чужого одеколона. Тяжело вздохнув мальчик прибавляет в наушниках громкость и медленно плетётся домой. В ушах вой ветра и крик Летова — в голове копошатся кучерявые мысли и стоит противный писк. Дома будет пусто, как и в душе у Рылеева. Хочется курить, но он не курит. Оксфорды тонут в грязи, как Кондраша в своих мыслях. До дома ещё далеко.