Усыновление

Чужие шаги раздаются набатом по всему помещению, мешая сосредоточиться на очередной заветной книжке о каких-то секретарских нонсенсах, которая уже тысячная по счету прочитанных за выходные. Чашка кофе издавна пустует, оставаясь стоять нетронуто на конце рабочего стола, да вот прока от него никакого – все равно вот-вот отрубится от полного изнеможения, вызванного очередной бессонной ночью, проведенной в компании пухлого дружка, усеянного различными записями. Чужие шаги все ближе и ближе, а перспектива встретиться лицом к лицу с их истеричным учредителем Аль-хайтаму не импонирует от слова совсем. — Ну, и какого черта тебе на-,— не успевает сорваться с губ, как их затыкает фарфоровая кисть, отдающая холодом за версту. Осточертевшие, винного цвета глаза стали цвета сирени ранней весной, а аккуратных, вальяжно собранных соломенных волос и в помине не было. Это – не кавех Это – нечто страшное, холодное и неродное. Это сейчас стоит перед Хайтамом, скалится во все зубы и вызывает табун мурашек холодной рукой, лежащей прямо на разомкнутых в непонимании губах. — Тише, а то разбудишь соседушку,— приятный слуху голос издается со стороны этого полностью отрезвляя сознание, – теперь точно не уснет за прочтением и не вольёт в себя лишнюю дозу кофеина. Аль-хайтам ещё в большем шоке. Каким таким образом он умудрился усыпить этого работягу, который днями и ночами занимается своими чудесами архитектуры? Что бы оно не было, оно явно пугает его до усрачки, до уроненной на пол плашмя книги и до ответвлений седых волос на голове Хайтама. Благо у него они и так серые, никто и не заметит столь кардинальных изменений. Упавшая на пол книга отвлекает это от секретаря, и он отлепляет руку с его уст, нагибаясь за сборником бессонных ночей Аль-хайтамчика. — Ха, "что-то на умном языке" ты это серьезно сейчас? — рассматривает во все очи обложку злосчастной книжонки, не скрывая откровенной насмешки в голосе, — М-да уж, я бы не стал тратить свои лучшие годы на такую хуйню. —Заткнись, мелочь, ты ничего не понимаешь, — не сдержался секретарюшка и начал грызтись с мелочью в 500+ лет; руки схватились за шиворот, а улыбка на лице незнакомца расцветает в геометрической прогрессии. — Оу, правда что-ли? Тогда значит я просто не ценитель сакрального обучения с помощью "чего-то для умных", — и разразиться смехом на все помещения. Его хохот вызывает головную боль похлеще чем его соседушка – Кавех собственной персоной, а маленький рост и вовсе вызывает жалость в глазах тех, кто знает, что живёт он не первое и даже не второе столетия. От страха и непонимания Аль-хайтам по мановению волшебной палочки переходит на неистовый гнев, начинает откровенно пыхтеть, словно чёртов чайник, закипевший до предела. Достает ручку из кармана и со всей дури кидает мелочи прямо в шляпу так, чтобы она точно низринула. Мелочь мигом перестает ржать и, не успев уклониться от секретарской ручки, падает на грязный, пыльный пол ничком. Возможность обследовать чумазый паркет разверзлась зияющей пропастью перед ним, и, если бы не вырубился, то смог бы неплохо очистить его от обильного слоя пылюги с примесью различных крошек. Аль-хайтамчик не ожидал результатов столь неисчетного масштаба; рачительно обхватил его кукольное тельце обеими руками, – благо был не тяжёлым и можно было с лёгкостью донести его до ближайшей свалки или, хотя бы, до задремавшей соседушки, чтобы сделала из него интерактивный кактус. Ну, или же вазу. Выйдя из кабинета он направился к затхлой комнатушке его соседа, заполненной раскиданными по всему помещению листами с чертежами, опустевшими стаканами кофе и, о боже, дырявыми носочками, усеянными глуповатыми змейками, – их он приобрел на рынке дори ещё до того, как погряз в долгах – когда трава была зеленее, море чище и соседи не докучали. Переступая через весь этот мусор и смрад хайтам бережно нес свой бесценный груз ввиде павшего божества; холодные фарфоровые руки безмятежно лежали на накачанных плечах, а сам он крепко спал, видя уже сто десятый сон. Будто не он с пару минут назад выделывался, как ребёнок малый, обзывался, насмехался и хохотал на весь дом, словно психбольной, который не подлежит излечению своего недуга. Будто он – это сама бескорыстность, совокупность альтруизма в божьем сосуде, а как только рот откроет – от туда посыпется горсть желтоватых одуванчиков, которыми он будет радовать бессчётное количество ребят. — Какого хуя? — а вот и соседушка очнулся. Неопрятные соломенные волосы были собраны на искосок, а синяки под глазами расцветали букетами тюльпанов; в одних трусах и с раздербаненой рубашкой молочного цвета стоял перед хайтамчиком и взирал глазами по пять копеек. — Я тебе работёнки понагребал, — глаза устремились на мирно сопящее тельце на руках, — На, это теперь твоё, — кукольная туша в мгновение ока передалась в распростертые объятья того, кто стоит в непонимании и неистово хлопает очами. Без каких либо объяснений, собственно, а какого хуя? Он уходит обратно в кабинет, закрываясь на все замки и приложив огромную стопку книг к двери, чтобы уж точно не смогли извлечь. — Пидор.

***

Кавех, что не удивительно, дальнейшие пару часов до восхода солнца не может и глазу сомкнуть. Он все оставшееся время тупо пялился на новоприобретенный презент от Аль-хайтама, и пытался понять, что ему с ним учредить. Пока сидел сложа руки в замок, идеи лезли с неимоверной скоростью одна за другой: интерактивная копилка, в которую можно засовывать деньги, а она тебе за это спасибо скажет, ну, или хотя бы на хуй пошлет; собственный конвоир, защищающий его от Аль-хайтама, когда он не в настроении и выёбывается на все, что движется. А может, его усыновить? С виду крохотный ребёнок, который, к несчастью, попал в злокозненные руки Хайтама и теперь изнеможеный воляется на грязной кровати, – его точно отрубил этот гнусный секретарь – вот бы плюнуть ему в лицо. От одной мысли стало противно, а жалость к задремавшей кукле на его же постели возросла до высот. Он будет ему скармливать кофе и какие-то огрызки сыра, оставшиеся после крыс подле их крохотного домишки, – даже у них бывали усадьбы и побольше: коробки от декоративных стражей руин, палатки похитителей сокровищ и в конце концов просто свалки. В их же вонючем жилище на двоих одна из этих многократных крыс сдохла и мышь повесилась, а он тут собирается усыновлять не понятно кого, не понятно зачем, наверное, надеясь, что в старости – которая не факт, что вообще настанет – принесет стакан водички и будет домохозяйничать. Непонятный шорох со стороны кровати отвлёк Кавеха от его умопомрачительных размышлений о будущем в чистой хате с стаканом воды под жопой; ворох одеял зашевелился и из под них выглянула лиловая макушка. — Где моя шляпа? — очнулся наконец наш горемыка. — Какая ещё шляпа? — Круглая такая, на тарелку чем-то смахивает, — черча пальцем в воздухе круги, пояснил малой. — Чего-чего? Кавех был в полнейшем недоумении: сначала ребёнок заговорил голосом взрослого мужика, а потом начал вообще спрашивать о каких-то тарелках, похожих на шляпу. Дети нынче стали слишком быстро взрослеть, подумалось ему, – вон уже скоро на работу сможет идти и будет прокармливать халвой исхудавший зад своего потенциального опекуна. — Придурок, верни мне мою шляпу! — начал выделыватся тот, чьи грязные гэта марали кровать. — Да какую ещё шляпу?! Мне тебя принесли без всяких атрибутов! — В смысле принесли?! — фарфоровый пальчик указал в сторону Кавеха, — По-твоему, я что, какая-то вещь?! —Ярость и не понимание кипели внутри искусственного тельца, а архитекторушка все больше и больше стал диву даваться от скорости созревания современных малолеток. Гомон их был слышен, кажется, и за пределами сумеру – как дети малые, что не поделили желанную игрушку и устроили не пойми что на головах несчастных родителей. Говоря о родителях: папочка Аль-хайтам все ещё пребывал в наличии в их скудной обители; выслушивал все это за закрытой семью печатями дверью, мечтая окочуриться под ней же. Не дадут же ему нормально посидеть в тишине и покое, не дадут же ему изнеженно жить в затишье с пухленькой книжонкой на руках – будут шуметь и куражиться, когда попросят заткнуться хоть на минуту. — Вы уже заебали грызться, собаки бешеные, — все же снизошёл Аль-хайтамчик, пытаясь заткнуть опостылевших детей. — Оу, смотрите кто соизволил припереться к нам – озлобленный мальчишка, — слышать это из его уст было, как минимум, странно, а как максимум чрезмерно самоуверенно, ведь сам он мало чем отличался от озлобленного мальчишки. — Заткнись, мелочь, — в этот раз он запульнул в него его же шляпу. Хотя бы нашел, что искал и, наверное, будет счастлив воссоединиться с личным атрибутом. И всё вернулось в исходное состояние: опять лежащая плашмя кукла, но в этот раз не потерявшая свой головной убор, и опять разгневанный Аль-хайтам, готовый пришибить любого, попавшего под пылкую руку. — Может, отведём его в академию? Там, возможно, его смогут муштровать. — Да заебали! Я не ре-бё-но-к! — по слогам очеканил, вставая с запыленного пола, поправляя на себе шляпу-тарелку. Все взгляды устремились на него и смотрели они с изобилием скепсиса. — И чем докажешь? — Отсосу, а хуле. — Меня посадят. — На член? Та белобрысая истеричка? — переводит взгляд на Кавеха и вновь ржёт на все помещение. Тишина явно не его конек – на зря в фатуи наречили его сказителем. — Ты сейчас доиграешься, малой, — достаёт оружие помасштабнее – книгу, и в этот раз целится в сокровенное место – хуй. — Хах, какова гарантия, что у меня вообще есть чле- — Эй! Хайтам, это уже слишком, — не дал договорить и встал на защиту кукольных гениталей. — И что ты предлагаешь нам делать с этой херью? — все же отложил книгу и стал внимать речам соседушки. — Э-э, напоить чаем с печеньем…? — Очень смешно, когда у нас в последний раз было что-то посолиднее, чем хлеб? А что-то посолиднее все таки нашлось – гроздь винограда, что валялась под кроватью Кавеха – архонт знает, как она ещё не была съедена крысами или тем же Кавехом, когда тот искал свою очередную завалявшуюся кипу бумаг; и кусочек чудом не сгнившего хлеба, обнаруженного в ветхой тумбе. Аль-хайтам пошел заваривать чай, пока эти двое сидели и беседовали за кухонным столом. Не понятно, каким таким чудом малого усадили за него, не потеряв при этом и толики нервов и каким таким чудом они вообще нашли общий язык. Обсуждение скверного характера хайтама скрашивало их время ожидания горячего чая на столе. И даже все обиды, накопившиеся за период их знакомства, успели забыться, как будто и не бывало, как будто они дружат уже не первое десятилетие, и с самых пелёнок были не разлей вода. Всякие мысли о усыновлении этого "ребёнка" ретировались с белобрысой головушки, не оставив и следа, а желание вместе с новоиспеченным товарищем устроить соседу-книгоману патологический прием чая – возрастает ежесекундно все сильнее и сильнее. — А вот и ваш чай – пейте, не подавитесь, — все же вернулся с свежезаваренным чаем, который, вроде, можно и пить, не боясь подсыпной отравы. — Как попечительно с твоей стороны, — восхваляет за заботу и аккуратно берется за горячий чайник, наливая мутную жижу себе, а затем и дружку по разуму. — Специально для тебя старался. — Верю. Дальше их парадоксальная трапеза проходит в мелодичной атмосфере, рты у тех двоих не закрываются, а у притомившего Аль-хайтама и не открывался. Говорили обо всем начиная от не уместной вазы в гостиной и заканчивая на том, какой кофе лучше заваривать, чтобы не спать сверхурочно. Веки хайтама неведомым образом при всем этом шуме стали приспускаться, погружая его в услаждающий мир грёз, как вдруг, будто архонты услышали все его мольбы, будто снизошли бога селестии, доставляя столь желаемую тишину, – все замолкли. — Можно вопрос? —Да? — удивляясь столь резкому переходу событий, апробировал Кавех. — Мам, пап, а как вы познакомились?