Очерки консервной банки

Желтеет на выжженном солнце живое пятно: Гниет в суете завечерней усталая даль, А в муках ее разразился тоской океан — Цветение жизни похоже на ревностный вой. Покуда не дышат за клеткою ребер киты, А в горле не стонут синицы от вечного сна, Скалится вечность — ей бы расправить вдоль скал Нити живых километров в покоях мечты.

       Неустанно ерзая на угловатом деревянном стуле в попытках отыскать наиболее удобную позу для сидения, Луз, прерываясь на громкие театральные вздохи, скучающим взглядом прожигала стрелки настенных часов, что двигались неумолимо медленно. До звонка оставалось еще целых 15 минут. С ума сойти можно. На краю парты, чуть смятая и заляпанная потекшими чернилами, скромно лежала тетрадка с нарисованными в ней вместо решения контрольной по алгебре смазанными сердечками. Понимая бедственность своего положения, Луз благоразумно оставила всякую надежду даже попытаться вникнуть в суть непонятного ей задания.        Взгляд скользнул в сторону окна и окончально погрустнел. Обогреваемые холодным февральским солнцем, возвышаясь над ровной линией ветвистых деревьев, по небу струились косяки самых разных птиц, свободных и независимых в чарующем таинстве своего полета. Хотела бы и Луз быть птицей. Взмахнуть крыльями, взметнуться к небосводу и раствориться в далеком, но таком желанном горизонте. А не вот это вот все. Противный учитель по математике, при одном взгляде на которого уже хотелось зевать, неудобные школьные стулья и дурацкие непонятные задачи. Сейчас, вроде как, урок алгебры. Так почему же в условии уравнений букв больше, чем в учебнике литературы? А цифры куда делись?        Впрочем, ладно. Кое-что в раздражающем школьном быте было не настолько раздражающим. Вернее, совсем не раздражающим, скорее даже наоборот. Поглощенная витиеватой чередой размышлений, Луз сама не заметила, как ее карие глаза приклеились к силуэту девушки с волосами, выкрашенными в светло-фиолетовый цвет и подстриженными под каре. Приняв максимально сосредоточенный вид, Эмити старательно расписывала в идеально чистой ровной тетради уравнение, отмеченное в задании звездочкой, как особенно сложное, и дающее дополнительные баллы за его успешное решение.        Лишь ради нее одной Луз сейчас сидела здесь, за ненавистной сердцу партой, и делала вид, что хоть какие-то знания отпечатались в ее голове и, в последствие, на бумаге. Ведь Эмити так усердно занималась с ней вечерами, раз за разом объясняя замысловатые теоремы и формулы, и искренне переживала за ее успеваемость.        Из пелены приятных дум Луз вырвала прилетевшая в спину записка. Нагнувшись так, чтобы занятый заполнением журнала учитель не заметил, девушка подняла смятый в комок листок бумаги и принялась изучать его содержимое. Размашистый почерк Уиллоу узнавался сразу. Послание гласило о том, что дело необычайной важности ожидало их на перемене, и им необходимо встретиться в одном из школьных коридоров возле загадочного безымянного шкафчика, история которого уже успела обрасти немалым количеством легенд. Ведь за 10 лет их обучения он ни разу и никем не был занят.        Кажется, о походе в столовую можно забыть. Оглянувшись назад, Луз заметила, как Гас безуспешно пытался вручить похожий комок бумаги Эмити, которая старательно его игнорировала.        — Пс, — негромкое шуршание раздалось за спиной, отвлекая поглощенную сложными расчетами девушку от процесса. — Пс!        В конечном итоге ей пришлось сдаться и принять своеобразное подношение лично в руки. Учитель, мазнув бесстрастным холодным взглядом по занятым явно не тем, чем следовало бы, ученикам, вернулся к заполнению журнала. Оставалось надеяться, что содержание записки Эмити примерно совпадало с ее собственным.        Когда Луз, предварительно все-таки заглянув в столовую и урвав вишневый пирожок, добралась до места встречи, ее уже ожидала ничего не понимающая Эмити, рассредоточено оглядывающаяся по сторонам. На ее лице легко читалась смесь непонимания с легким раздражением.        — И что мы тут делаем? — мягко улыбнувшись, уточнила Луз, а после перевела взгляд на шкафчик.        — Не знаю, — устало вздохнув, ответила Эмити и протянула девушке криво вырванный тетрадный листок, — Вот. Было приклеено к шкафчику.        “А ларчик просто открывался…”, — гласила записка.        — Понятно, — задумчиво протянула Луз и приблизилась к металлической дверце.        Покрутив кодовый замок на несколько оборотов, девушка нахмурилась и потерла пальцами подбородок, ведь результаты первой попытки вскрытия замка оказались неутешительными. Даже привычный треск от трения механизмов не слышался. Тогда на помощь пришла Эмити.        — Очевидно, что замок сломан, — равнодушно сказала она.        Еще немного поглядев с осуждением на безразличный ко всему металл, Блайт с нажимом коснулась указательными пальцем подозрительно выпирающего уголка двери. Та вмиг открылась.        — Эмити, ты гений! — восторженно произнесла Луз, чем вызвала у девушки едва осязаемое смущение.        Изнутри шкафчик оказался невероятно пыльным, а по углам, поблескивая в ярком коридорном свете, расположились множественные паутинки. И даже толстый черный паук в количестве одной штуки. Ярко контрастируя с унылостью общего вида, прямо посередине одиноко стояла банка консервированных ананасов, явно добавленная в интерьер недавно, судя по сбитому слою пыли на дне.        К телу банки маленьким кривым кусочком канцелярского скотча была прилеплена очередная записка с весьма занятным содержанием. «Это — рождественская омела. Возражения не принимаются», — выведено все тем же легко узнаваемым почерком. Со стороны дальнего угла послышался легкий азартный смех, и Эмити, сообразившая, что к чему, немного быстрее Луз, стремительно залилась краской. Следом осознание накрыло и вторую девушку, отчего они обе, краснее томатной пасты, смущенно посмотрели друг на друга.        — Вроде, если проигнорировать омелу, случится что-то плохое, — робко прошептала Эмити, сосредоточенно рассматривая стыки плит на полу и ковыряя один из них носком ботинка.        — Кажется, да, — улыбаясь, ответила Луз и прижала слегка вспотевшие ладони к щекам. Те, ожидаемо, горели.        — Значит, у нас нет выбора, — констатировав факт, Эмити наконец оторвалась от созерцания пола и посмотрела на девушку.        — Значит, нет, — со вздохом ответила Луз.        Ее руки осторожно потянулись к чужим и несмело переплелись пальцами. Касание горячих ладоней отозвалось давящей эмоциональной волной, спешно разлившейся в груди. Сердце билось, словно в конвульсиях, то и дело теряя привычный ритм, а колени немного подрагивали от сильного беспокойства. Память об этом триумфальном событии чуть смазалась от чрезмерной чувственности момента, а затейники всего этого мероприятия спешно скрылись в направлении столовой (вот негодяи!) и не стали случайными свидетелями происходящего.        В своеобразном состязании на проявление решимости победила Эмити, осторожно накрывая губы девушки своими собственными. Поцелуй вышел легким, слегка неумелым и поверхностным, но на то он и первый. Разорвав контакт несколько секунд спустя, Эмити подумала, что у них еще непременно будет возможность попрактиковаться в этом нелегком деле, изучить все тонкости и разобраться в деталях. Но пока этого более чем достаточно. Горячие сердца по-прежнему истово трепетали в груди, едва удерживаемые на месте клеткой ребер.        — С днем Святого Валентина, получается, — сказала Луз и закусила губу, на которой еще чувствовался вкус чужой помады.        — Получается, да.