Потерянная

      Стены полицейского участка давили, норовя замкнуть сознание, закрыть его в точно такой же узкой камере, как и саму Коралину. С одной стороны — стена с узеньким окном над головой, с другой — холодная решётка. Её проржавевшие в некоторых местах прутья видятся девушке даже тогда, когда она закрывает глаза, пытаясь забыть, в каком ужасном месте она находится.       Ожидая полноценного приговора суда, Панеттоне вынуждена проводить каждый час нового дня за этой решёткой во временной камере. Клеймо преступницы обжигает, съедает изнутри и давит не хуже этих стен.       Что она может делать в них? Подсчитывать проведённые в этом месте дни? Стоит только подумать об этом, как в мыслях девушка представляет те самые моменты из фильмов, когда заключённые выцарапывают на бетонных стенах тюрьмы тонкие палочки, перечёркивая одну за другой.       Нет уж. Подобным она точно не собирается заниматься. Коралина готова принять свою судьбу: ответить за собственные поступки. Это ведь она воровала, наживаясь на деньгах других, значит — должна честно оставить это дело и сдаться полиции. Вот только, последнее уже сделано. Комната, в которой она находится последние несколько дней — определённо камера, а здание — полицейский участок.       Легче от этого не становится. Самолично придя сюда, Панеттоне лишь усугубила своё положение. Однообразные дни: один не лучше другого. Все тяготят душу, словно бы закидывая на неё верёвку с тяжёлым камнем, и скребут по ней как полумёртвые кошки. Никого не волнует комфорт молодой девушки. Она — преступник, а преступникам не полагается тёплая, мягкая постель или хорошая еда.       Ограниченные встречи с адвокатом ничего не дают, лишь скрашивают дни пустыми разговорами. Бесполезно. От этого хочется выть, прося уже скорее закончить всё это и просто дать Коралине срок — обречь её будущее на полнейший провал, сковать его четырьмя стенами той же камеры: уже в полноценной тюрьме.       Девушка в отчаянии вздыхает и переворачивается на другой бок. Под тонкими тканями одежды ощущается твёрдая поверхность казённой кровати. Больно и неприятно. Панеттоне совсем недавно казалось, что на пояснице уже образовался нехилый синяк от постоянно лежания на подобном. Это матрас такой жёсткий или его попросту уже нет: износился за долгие годы? Не важно.       Она прикрывает ладонями глаза, стараясь скрыть своё лицо не только за тёмными прядями, и нещадно трёт их, словно бы пытаясь прийти в себя. — Добрый день, синьор Грассо! — где-то за территорией, отведённой специально для временных камер, слышится чей-то негромкий голос. Кто-то из офицеров здоровается с местным охранником, что дежурит почти каждый день. Довольно неприятная личность, работающая в этом участке не первый десяток лет и откровенно презирающая поголовно всех преступников.       «День?» — хмыкнула про себя Коралина. В этой камере ей всё казалось одинаковым. Девушка почти не различала интервалы дня: что утро, что день, что вечер для неё были идентичными. Отбоя, как тюрьме, здесь не было, а примерное время она определяла лишь по перерыву на обед. — Не такой уж он и добрый, Аббаккио, — незамедлительно послышался ответ старшего полицейского, и Панеттоне сразу же представила его недовольное лицо. Грассо почти всегда был таким. Казалось, у этого человека в запасе было всего два настроения, характеризующих его рабочее состояние. Причём, зачастую доминировало именно негативное.       Даже Коралина, находящаяся в этом участке всего несколько дней, уже успела наслышаться о постоянном недовольстве дежурного. Тот вечно был недоволен кофе, за которым он посылал новоиспечённых офицеров. Каждый раз ему казалось, будто бы ему заварили не кофе, а самую настоящую мочу.       Девушка скривилась, едва в очередной раз услышала его до ужаса неприятный голос. Ворчание Грассо было слышно ещё несколько недолгих секунд, за которыми послышались мерные шаги. Панеттоне всегда с лёгкостью могла расслышать подобное и почти с идельаной точностью определить, куда направился их обладатель. Это было её особой способностью — так девушка называла данный навык.       Шаги немного ускорились, сворачивая именно в сторону камер. Это заставило Коралину разомкнуть закрывающие лицо пальцы и перевести взгляд в сторону металлических прутьев. Мысленно отсчитывая каждый шаг, она замерла в одном положении, даже приостанавливая своё дыхание.       Идущий остановился на месте, и между прутьями решётки показался его высокий силуэт. Тёмная полицейская форма маячила всего в метре от девушки, а облачённые в светлые перчатки руки касались свисающих на поясе наручников, легко постукивая по ним. Это было так завораживающе, что Панеттоне даже не сразу поймала себя на том, что неотрывно смотрит на покачивающийся на тёмном фоне металл. — Синьорина Панеттоне? — голос, уже услышанный ранее при разговоре с дежурным Грассо, прозвучал совсем рядом. Коралина едва дрогнула, приподнимая голову. Несколько тёмных прядей упали ей на лицо, норовя закрыть его, и расползлись тонкими волосками по обеим щекам.       Взглянув на молодого полицейского, мерно перебирающего наручники, девушка невольно зарделась румянцем. Она сомневалась, что в каждый его приход выглядела идеально, однако прямо сейчас мысли об ужасной причёске — явно состоящей из взъерошенных и грязных волос — взволновали её больше всего. Панеттоне парой быстрых движений пригладила свои непослушные пряди, заправляя их за уши, и села на кровати, подбирая под себя ноги.       Устроив подбородок на собственных коленях, она негромко хмыкнула. — Это опять вы? — Вам разонравилась моя компания? — улыбнулся молодой полицейский, чья фамилия, судя по словам дежурного, была Аббаккио. — Я могу больше не приходить. Это ведь всё равно против правил — разговаривать с заключённой.       Коралина сглотнула, бросая на него взгляд своих тёмных глаз. В их глубине мелькнул смутный проблеск. Этот полицейский казался ей единственным, кто здесь знал и соблюдал правила: не только написанные в законе, но и элементарные правила приличия. Разве было так тяжело обращаться с преступником, как с человеком? Он терял все человеческие права, стоило ему переступить порог полицейского участка?       Аббаккио прищурил свои глаза, отдающие приятным янтарём, и взглянул на заключённую в ответ. Его улыбка — сдержанная, но при этом не лишённая приветливых нот — заставила девушку ощутить пробежавшие по телу лёгкие мурашки. Уже не в первый раз Коралина ловила себя на мысли, что компания этого молодого полицейского была ей приятна. Он не издевался над ней и не обвинял. Вёл себя приветливо, но достаточно сдержанно, соблюдая регламент. — Нет, что вы… — стараясь звучать как можно более отрешённо, ответила Панеттоне. Она закусила губу, стараясь не выдать настоящих эмоций, словно ком подбирающихся к горлу.       Аббаккио едва заметно улыбнулся, удовлетворённый услышанным ответом. — Как вы сегодня? — Паршиво, как и всегда.       Панеттоне старается улыбнуться, но выходит плохо. Кажется, ей стоило бы поработать над подобным. Выработать в себе сдержанную, заученную улыбку, которую можно будет демонстрировать всем, не боясь, что её уличат во лжи… — Вас что-то тяготит? — Аббаккио слегка хмурится, взволнованно поглядывая на девушку сквозь проржавевшую решётку, и поджимает пухлые губы, подкрашенные тёмной помадой.       «Меня тяготит лишь одно — пребывание в этом месте» — хочется в сердцах выдать Коралине, однако она молчит. На деле — её тяготит много чего. Бесчисленное количество вопросов и мыслей, которые создают внутри пустоту и отчаяние. Смирение со своей судьбой. Будь Панеттоне в достаточной мере религиозным человеком, она могла бы сказать, что «смирение» — это хорошо, это правильно. Но она так не может.       Это «смирение» лишь делает хуже: вскрывает старые раны и прибавляет новые. Кажется, Коралина окончательно потеряла вкус к жизни, её радостям, теплу, любви… Она чувствует, как с каждым днём, проведённом в этих стенах, увядает, подобно хрупкому цветку, лишённому источника жизни. Заместо таких нужных и важных позитивных чувств появляется вина, отчаяние и безнадёга… — Нет, — тихо отвечает девушка, — Меня напрягает лишь пребывание в этом месте.       Негромкий вздох следует за последней прозвучавшей фразой. Панеттоне пытается выдавить из себя смешок, но выходит лишь сдавленный хрип. — Да-а, — тянет молодой полицейский, словно бы пытаясь поддержать её, — Условия содержания здесь, конечно, не самые лучшие, но это издержки нашей профессии.       «А ещё процветающей коррупции и явного злоупотребления своим положением» — думает девушка, давя подступающий к горлу яд. Хамить блюстителям закона она не намерена. В их сторону за все дни пребывания Панеттоне в этом месте не прилетело ни единого оскорбления или осуждения. Им стоит, наконец, взять это на заметку. — Я не особо жалуюсь на это, — выдавливает из себя Коралина, — Дело даже, скорей, не в жёстких кроватях, плохой еде и прочем… Оно, по большей части, во мне самой. В чувствах, что сидят внутри…       Девушка замолкает, с силой прикусывая нижнюю губу и вызывая мимолётную боль, колющую её подобно острой игле. Опустошение, буквально кричащее изнутри, не даёт ей покоя. — Вообще-то, должен заметить, что преступники вполне имеют право на содержание в помещениях, соответствующих всем правилам и сводкам, — произносит Аббаккио таким тоном, словно бы зачитывает ей какой-то юридический документ — вроде того же регламента. Панеттоне засматривается на него, наблюдая, как двигаются скулы офицера, когда тот говорит. Он искоса бросает ответный взгляд прямиком из-под широкого козырька фуражки, но не улыбается, как до этого. — К сожалению, начальство пока что не в силах обеспечить абсолютно все тюрьмы и все участки соответствующим ремонтом и оборудованием. Это огорчает. — Соглашусь, — смыкая губы в тонкую линию, тянет девушка. Полицейский слегка наклоняет голову, рассматривая её уже под совершенно иным углом. — Сегодня вы не так разговорчивы, как в предыдущие дни… — Мне кажется, я и в предыдущие дни была не так разговорчива, — стиснув зубы, выдаёт Коралина. Она опускает лицо на колени, будто бы пытаясь зарыться в них, и едва слышно стонет. — Очень жаль, — вздыхает Аббаккио, — А ведь я мог бы исполнить какое-нибудь ваше желание. Не противоречащее правилам и законам, конечно.       Девушка негромко хмыкает, не поднимая головы, отчего голос её звучит довольно приглушённо. — Что за игры? Вам не следует вести себя подобным образом с преступником. — Мы ведь уже обсуждали это с вами, — мягко перечит Коралине полицейский, — Вы, синьорина, с точки зрения морали и правды — совершенно невиновны. Разве нельзя, в таком случае, относиться к вам подобающе? Как к обычной молодой девушке.       Панеттоне молчит. Она не хочет вновь пытаться спорить. Всё же, смирение и принятие — в разы легче и доступнее жалких и бесполезных попыток докопаться до правды. Это стремление, едва ли не сияющее ярким божественным светом, присущее молодому полицейскому определённо поражает девушку. Ей бы хотелось понять его… Пожалуй, она всегда стремилась понять других людей…       Всё те же — уже знакомые — шаги раздаются вновь. Коралина слышит, что Аббаккио разворачивается и начинает постепенно удалятся от неё, оставляя камеру позади. — Поцелуйте меня офицер.       Молодой полицейский останавливается на месте, невольно вздрагивая от удивления. Он оборачивается, встречаясь взглядом с девушкой. Коралина смотрит на него через тонкие прутья решётки, взволнованно сглатывая. Она сама от себя не ожидала, что просто возьмёт, поднимется с места — нет, буквально кинется вперёд — и озвучит эту фразу. Она застывает между ними, безмолвно повисая в воздухе. — Прошу прощения? — кашлянув в кулак, переспрашивает Аббаккио. — Вы сказали мне о желании, — едва улыбнувшись, напоминает девушка. Полицейский смотрит на неё, осознавая, что за все дни, проведённые ею в участке — за все дни их встреч — эта эмоция кажется ему настоящей. Панеттоне искренне улыбается, пусть и устало, вяло — это не так важно. Важен сам факт проявленной эмоции. — Так поцелуйте же меня, — с надеждой в голосе, рвущейся откуда-то изнутри, произносит Коралина, — Знаете ведь, многие люди не хотят умирать, не попробовав всё, не прочувствовав вкус жизни… Обычно, они не желают уходить в мир иной, не лишившись девственности или не попробовав какое-то блюдо. А я не хочу отправляться в тюрьму, не попробовав поцеловать хоть кого-то.       Она закусывает губу, стараясь сдержаться, и едва прикрывает глаза, тяжело вздыхая. — Я ещё ни разу ни с кем не целовалась… — И что, — позволяет себе усмехнуться молодой полицейский, — получается, хотите, чтобы я помог вам в этом? — Последнее желание умирающего…последнее желание преступника, — чуть задумавшись, поправляет себя Коралина. — Если уж мне всё равно суждено попасть в тюрьму, то, пожалуйста…       Она тянет это с такой мольбой в голосе, что Аббаккио трудно отступить назад, слишком тяжело отказать. Что ему будет за небольшой поцелуй? Пусть, конечно, с заключённой, но…думается, что начальство это особо не волнует. Это ведь не распитие алкогольных напитков на службе, не что-то вне закона…       Когда он подходит чуть ближе — возвращается на то же место, где стоял минутой ранее — Коралина чувствует, что её сердце начинает биться чаще. Первый поцелуй — это ведь всегда такое волнительное событие. Многие девушки её возраста мечтают о том, чтобы он случится в романтичной обстановке, был чувственным и приятным… То, что сейчас дозволено самой Коралине вряд ли назовёшь хорошей перспективой, однако выбора у неё не много.       Если уж ей суждено попасть в тюрьму и оставить там несколько лет своей молодости, то плевать. Пусть такое важное событие в её жизни, как первый поцелуй, случится хотя бы с достаточно приличным и приятным человеком. Именно таким Панеттоне и могла бы назвать Аббаккио. По крайней мере, хотела верить в тот образ, являющийся ей каждый день…       Девушка в волнении облизывает губы, когда замечает, как молодой полицейский чуть наклоняется, чтобы находиться в положении одного с ней роста, и заглядывает в глаза. Она касается прохладной решётки, едва ли не прижимаясь к той всем телом, и неловко перебирает по металлу пальцами. Одна рука Аббаккио ложится совсем рядом с её пальцами, точно также обхватывая решётку, вторая же проходит сквозь неё, касаясь лица Коралины.       Панеттоне замирает, ощущая мимолётное прикосновение к волосам. Пряди едва шевелятся, путаясь в пальцах, облачённых в белоснежную перчатку. Полицейский опускается ниже, к девичьим губам, и рассматривает их всего долю секунды — словно любуясь. Только после этого он осторожно касается их, боясь сделать больно.        Тепло накрывает губы Коралины, заставляя прикрыть глаза. Густые ресницы едва трепещут, выдавая её волнение. Девушка подаётся вперёд, касаясь щеками, к которым медленно принимается приливать жар, металлической решётки, и ощущает, как невесомый поцелуй сопровождается неловким движением губ.       Как ей не хватало этого тепла, касаний, чувств… От этого невесомого, совсем неумелого поцелуя в груди будто бы зарождается бутон нового цветка. Чувства дают ему жизнь, заставляя восстать из покрывшего сердце девушки пепла.       Коралина старается ответить на этот поцелуй. Она почти также растерянно двигает губами, опасаясь сделать что-то не так. Присутствие руки Аббаккио, мерно двигающейся по её волосам, поглаживающей скулы и черты лица, успокаивает. Это выглядит так притягательно, что Панеттоне просто не может не восхищаться этим моментом. Если бы она смогла достаточно протянуть руку через камеру, то обязательно бы коснулась его светлых коротких волос на затылке, мягко погладила бы шею, ускользая от тёмной полицейской формы…       Теперь-то Коралина может на своём собственном опыте убедиться, что поцелуи — это чертовски приятно. Единственным их минусом является отсутствие возможности полноценно дышать.       Через несколько недолгих секунд, кажущихся девушке почти бесконечными, воздух в лёгких кончается, крича о срочной необходимости вдохнуть. Аббаккио разрывает поцелуй, оставляя на губах Коралины последний тяжёлый вздох, обдающий остатками того приятного, неземного тепла. Оно пропадает стоит только ему отстраниться и принять подобающий его положению вид.       Стоит только отпустить решётку, убрать накрахмаленные белоснежные перчатки с проржавевшего металла, как камера делает своё дело: разделяет их, возвращая на сцену две неизменные роли: молодой полицейский, у которого впереди вся жизнь и карьера, и совсем юная преступница, в будущем которой лишь серые, облезлые стены тюрьмы и всё такая же гнетущая решётка…