Отпуская прошлое

      Микаса сидела за огромным столом, купленным непонятно зачем и непонятно для кого, витая в раздумьях.       После окончания войны и смерти Эрена, подобное стало происходить чаще, нежели прежде. Во время службы, во времена, когда все яро верили в то, что истинное зло — титаны, она была просто мрачной девчонкой, ей позволялось. Сейчас же у неё была новая семья, был муж и маленький ребёнок, что требовал внимания, материнской любви и как никто иной чувствовал её меланхоличный настрой.       Времени на встречи со старыми товарищами никогда не находилось. Все были заняты своими хлопотами; те, кто обзавелись семьями — семьёй, и, само собой, попытками заполнить образовавшуюся после всего произошедшего пустоту. Микаса не могла вспомнить, когда последний раз виделась с Армином.       «Наверное, когда я была на первых неделях беременности», — думает Микаса и смотрит на кружку чая сжатую в ладошках. Почему-то всегда, при виде ароматного напитка она вспоминала «несносного коротышку».       Она давно смирилась, что больше не является частью огромного механизма и не живёт по строгому режиму. Однако первое время, когда она только съехалась с Жаном, было непривычно получать за провинности (как, к примеру, разбитая тарелка) не выговор или наказание, а слова понимания. Непривычно было спать, сколько душе угодно. Хотелось строгости. Хотелось услышать смех ребят и ворчание капитана. Хотелось хотя бы чего-то, что вернуло бы её в прежнюю жизнь.       С её мнением о прежней жизни многие могли поспорить, и, наверное, имели бы на это право, ведь Микаса всегда отличалась специфичным взглядом на мир. То, что массой гибли люди, её, конечно, касалось и поначалу, после битвы за Трост, трогало глубоко за душу. Однако она смирилась. Намного быстрее, чем кто-либо другой. Тогда, у неё был Эрен, был Армин, была Саша. Было ребячество в свободное от тренировок время, а сейчас… Сейчас по-другому.       Сначала, когда побережье и другие пострадавшие участки только начали восстанавливать, Микаса пыталась работать послом. Устанавливала связи между теми, с кем им пришлось временно объединиться, но быстро выгорела. От нахождения в роскоши, предоставляемой государством, от фальшивых улыбок, за которыми прятала слезы, от неприятно давящей на глаз и тело одежды.       Идея жить с Жаном настигла её спонтанно. Однако после их случайной встречи в баре и непринуждённой беседы о былом, мысль засела в голове так плотно, что казалась единственной возможностью скрасить жизнь.       Её цели были эгоистичными, ведь она беспокоилась только о своих чувствах и воспоминаниях. Их отношения с самого начала не были здоровыми, простыми или правильными, ведь они — бывшие солдаты, не знали как должно быть иначе. С годами очерствели, повзрослели, а мечты, по-детски наивные, о мире без титанов стали не больше, чем пустыми словами. Вместе с этим не осталось и возможности любить.       Их первый секс — неловкий, неприятный, совсем не такой, как в тех книгах, что от тоски брала из скудной по содержанию библиотеки Микаса. Их свадьба — не больше, чем роспись на бумаге, несколько фотографий «на память» и молчаливая прогулка по уцелевшему кварталу.       Первый проблеск надежды на нечто нормальное и большее, чем пустые разговоры о бытовых мелочах — беременность Микасы. Пусть она и знала, как сложно вынашивать ребенка, а после мучаться на схватках, всё равно обрадовалась. Обрадовался и Жан.       У них появился стимул жить, появился стимул по-настоящему любить друг друга. Тогда Армин сказал, что впервые за долгое время видит её такой… счастливой и настоящей. Тогда не было желания приходить к дереву, где захоронен Эрен, а по ночам реветь в подушку.       Счастье достаточно быстро сменила тоска, сразу же после родов. Понимание, что ни Саша, ни Эрен не увидели их ребёнка, понимание, что ребёнок был зачат не по любви, а по желанию не умереть в одиночестве с привкусом алкоголя во рту, накрыло с головой.       Микаса ухаживала за дочерью, которую в результате коротких переговоров с Жаном назвала Веро́никой. Отдавала ей всю себя, ведь пониманием с мужем так и не обзавелась.       Микаса почти физически ощущала угнетение, исходящее от Жана. Ловила на себе его тяжёлые взгляды; обнимая в кровати ощущала, как он напряжён в её присутствии. Но ничего не могла с собой поделать. Ведь с самого начала предупреждала, что не годится на роль примерной жены. С самого начала говорила, что не способна любить так, как того заслуживает Жан. Говорила, что не сможет с улыбкой на лице готовить завтраки и с всё той же улыбкой встречать его на кухне.       Микаса поняла, что дочь проснулась, прежде, чем услышала плачь. Выпустив из рук остывшую чашку, она за несколько секунд преодолела расстояние от кухонного стола до детской.       — Я уложу её, отдыхай, — с пониманием произнес Жан и аккуратно взял Веро́нику на руки, начиная покачивать.       Микаса же продолжала созерцать нарисовавшуюся картину. Пусть их отношения не были идеальными, пусть они ругались по бытовым пустякам или просто не разговаривали друг с другом, он был хорошим человеком и отцом. Это невозможно было отрицать.       — Люблю, — устало и коротко бормочет она, а после целует Жана в щёку, фиксируя взгляд на ребенке.       Они семья, причём давно, они взрослые люди, и должны уметь отпускать прошлое, которое не исправить и не вернуть. Они молоды, поэтому должны наслаждаться своей жизнью, хотябы ради сотни других утраченных и их общего ребёнка.