14.02.

            Ванитас привык встречать этот день в одиночестве.       Ванитас вообще к одиночеству, так-то, привык. Лишь смутное раздражение чувствовал, когда все вокруг говорили о любви.       «Как будто кто-то может полюбить… Такого, как я».       Искажённое создание, обречённое на смерть, — кому он нужен? Люди — да и вампиры — влюбляются в интересных, в удобных, в идеальных; так он думал. Он же привык быть воплощением проблем, связь с которым не сулила рискнувшим на то пойти ничего хорошего.       Он ведь всё равно умрёт, причём скорей рано, чем поздно, — и в сердцах тех, кого угораздило бы полюбить его, оставит лишь пустоту да скорбь. Влюбляться в такого человека… Глупая идея, не так ли?       Впрочем, кажется, кое-кто — один конкретный наивный и не в самом плохом смысле этого слова придурковатый вампир — вечно глупые идеи принимает за гениальные.       Потому что в этом году четырнадцатое февраля — очередной день этого холодного месяца, в котором и Ванитасу не посчастливилось появиться в этот мир, — встречает его неожиданностью: ему протягивают шоколад — тёмный, надо же, — в форме сердца, говоря при этом:       — Ванитас… Ты ведь примешь это? — Астровые глаза глядят на него выжидающе, взволнованно.       — А… — Ванитас не находит слов, чтобы ответить, наповал сражённый таким поворотом событий. — Да… Спасибо. Я, к сожалению, не привык дарить что-то даже в знак вежливости, так что… Даже неудобно.       «И почему я так смущаюсь?.. Чёрт, ему удалось застать меня врасплох!»       — Это не просто «знак вежливости», — возражает Ной, не отводя взгляда; потянувшись к нему, накрывает его руку своей, сплетая пальцы. — Это, ну… признание в чувствах, да! — восклицает куда быстрей прежнего. — Всё, я сказал, — добавляет тише, выдыхая.       Неловкая тишина заполняет комнату на несколько мгновений. «Признание…» — это слово крутится в мыслях Ванитаса, повторяясь тысячами разных интонаций до тех пор, пока не утратит всякий смысл.       «Никто не может полюбить такого, как я», — напоминает себе Ванитас. Отводит взгляд, задумываясь о своих чувствах.       «…даже если я, возможно, и неравнодушен к нему», — заставляет себя признать. Он ведь думал об этом, думал не раз: лишь рядом с Ноем — с этим раздражающим, шумным, нелепым вампиром — ему так парадоксально-спокойно; лишь его присутствие по-настоящему то тепло, какого лишает одиночество, подарить способно; лишь от его руки Ванитас хотел бы…       «…да, умереть», — заканчивает он про себя мысль. «Но ты… Ты, чёрт возьми, не должен чувствовать ничего ко мне! Ты не должен…» — хочет Ною в лицо выкрикнуть; но вместо этого лишь сильней сжимает пальцы того своими, бросая тише обычного:       — Прости… Не думаю, что тебе стоит связываться с кем-то вроде меня.       — Почему?.. — Ной искренне недоумевает. Этот полный внезапной печали взор… Ванитас вздрагивает, когда, вновь подняв глаза, сталкивается с ним. Сердце сжимается: Ной ведь такой чудесный, он не заслуживает всего этого. Он — в отличие от Ванитаса самого — любви заслуживает больше, чем кто-либо другой.       — Ты ведь знаешь: наше время отличается, — выдыхает Ванитас, стараясь как можно мягче, как можно спокойней говорить. — И моя жизнь — лишь мгновенье вечности, отведённой тебе. Люди и так живут лишь жалкие десятилетия, а я — ты ведь знаешь — вряд ли протяну больше нескольких лет. Я не стою твоих страданий, Ной. Тебе лучше… забыть об этом, правда.       Недоумение во взоре светлых глаз сменяется негодованием. После секундного молчания Ной выпаливает на одном дыхании — так, что Ванитас и уловить резкую смену его настроя не сразу успевает:       — И что с того? Думаешь, меня не волнует это? Думаешь, я сам этого не понимаю? Нет! Я знаю, я понимаю, я даже отбросить об этом мысли могу лишь ненадолго! Я знаю, что «долго и счастливо» явно не светит нам… Знаю, что обрекаю себя на страдания. Но, Ванитас… — И снова встреча взглядов. — Я готов на это. Ради тебя — готов. Твоё непродолжительное время лучшим за всю мою вечность станет. Что могу я поделать со своими чувствами? Они решили всё за меня! Я не в силах противостоять им! Да и не хочу, в самом деле…       — Но… — Ванитас хочет возразить, но перебивают его вновь.       — Не подумай: если ты против, — продолжает Ной, — то я никогда больше и слова не скажу об этом! Вот только тебе не нужны оправдания, чтобы отвергнуть меня; просто ответь честно — есть ли у тебя чувства ко мне?..       Вместо ответа Ванитас поддаётся порыву, охватившему его, — приблизившись вплотную, оставляет на губах Ноя быстрый поцелуй.       — А ты как думаешь?.. — отстраняясь, усмехается, к привычной наигранной несерьёзности возвращаясь.       Ответа не требуется, конечно, ему.       Сомнения всё ещё роятся в мыслях. «Кто может полюбить такого, как я?» — в самом деле!.. Сомневаться в чувствах Ноя Ванитас не смеет — всё к этому, в конце концов, шло. Лишь недоумевает: как же угораздило, чёрт возьми?..       Впрочем… Отчего-то бесконечно счастливым сейчас чувствует себя он.       — Но я правда не хочу, чтобы кто-то страдал из-за меня, — произносит он в задумчивости едва слышно.       — Но я не против страдать из-за тебя, — отзывается Ной, — потому что ты… ты стоишь любых страданий. Мгновение рядом с тобой стоит всей вечности, отведённой мне.       Ванитас вздыхает.       — Ты придурок, знаешь? — смеётся с горечью в тоне голоса. — Но, наверное, именно поэтому тебя так легко полюбить.       Счастливая улыбка озаряет лицо Ноя.       Он, очевидно, прекрасно улавливает за словами этими сокрытое признание, брошенное ему в ответ.       И пусть у чувств этих на счастье права нет, пусть ошибочны будут любые наивные их надежды… Ванитасу впервые в жизни так сильно хочется отбросить все мысли прочь; и он поддаётся этому соблазну, наконец ответных чувств не скрывая.       Впервые за долгие годы хотя бы в день, когда все говорят о любви, может он ощутить — и признать позволяет себе — любовь эту самую.       И на сердце — будто почти неизбежно, против осознанной воли его — теплее становится.       Один лишь Ной способен таким теплом согреть его в этот холодный зимний день.