Я бы мог сказать ему сейчас...

Мы идем по плохо освещенному участку улицы. Ночь такая тихая и теплая, а внутри все покрывается коркой льда. Он еще здесь, еще не уехал, а я уже чувствую себя выброшенным в космос. Я лечу куда-то, или вообще завис в одной точке — не понимаю. Дышать нечем; нутро сперва жгло и пекло, иссушая до пепла, а теперь словно промерзло до костей. Завтра он проснется, позавтракает, обнимет маму и, подхватив собранный чемодан, отправится в аэропорт. Я провожать не пойду. Во-первых, меня никто не звал, так как прощание с друзьями проходило сегодня в баре, а во-вторых, потому что уверен, не смогу сдержаться — разревусь прямо в толпе или вообще рассыплюсь на кучу мелких осколков. Я не могу сделать этого. Не могу сказать, что влюбился. Влюбился так, что от каждого его прикосновения во мне порхают бабочки, от каждой его улыбки мне становится тепло. Он ничего не знает. Ступает себе неспешно вансами по брусчатке и напевает что-то знакомое. Я даже не задумываюсь, откуда этот мотив. Это уже потом — перекопаю интернет и найду эту музыку, заслушаю до тошноты в своей закрытой ото всех комнате, обнимая колени. Так же, как и все мелодии, которые он когда-либо напевал. Я все их помню. Они скачаны на телефон, и на ноуте есть. Я с ходу могу назвать, какую и когда именно он напевал, что тогда происходило и во что он был одет. Я уже знаю, что будет дальше. Мы не перестанем общаться — не так скоро, по крайней мере. Естественно, жизнь в разных странах не сделает нашу дружбу крепче, он найдет новых друзей и будет все чаще предпочитать живое общение тому, что могу дать я по интернету. И я точно уверен, что и потом не скажу ему о том, что чувствую. Зачем? Он будет далеко. И не вернется. А я не перееду. Да и с чего я взял, что он ответит взаимностью?.. Мы столько лет дружим, но я даже и не в курсе до сих пор, кто именно ему нравится и нравится ли вообще. Мы такое никогда не обсуждали, всегда находя темы поинтереснее. Я мог бы признаться сейчас, но мне страшно. Нет, уверен, он не обсмеёт и не пошлет, но все равно… Он слишком хороший друг, в отличие от меня. Я не понимаю, когда именно это произошло. Может, когда он впервые позвал меня к себе в гости и с упоением рассказывал о коллекции пластинок. Такой он был при этом… Одухотворенный, что ли… Или когда я сцепился в баре с одним говнюком? Который, подговорив друзей, решил меня проучить, а он вступился. Мы тогда знатно отхватили. Оба. Ребра болели долго-долго. А он вспоминал тот вечер с улыбкой, приобнимая меня за плечи. А может, вообще это случилось тогда, когда мы еще не были знакомы?.. Помню, как пришел в бар, а он там, на сцене, в полутьме, играет-ворожит на своем космическом ханге. Я встал посреди зала, не в силах оторвать взгляд, не в силах сдвинуться с места. Уже позже, отмерев, сел на барный табурет или на мягкий диван сбоку — не помню. Про стулья и мысли не было: все они стояли у столиков рядом со сценой, и все, все до единого были заняты. Просто напрочь забиты людьми. Им нельзя было не восторгаться. Но он меня заметил, и после выступления, побыв какое-то время в закулисье, куда обычным смертным вход закрыт, как ни в чем не бывало подсел ко мне и заговорил. Представился и начал рассказывать, как пришел именно к этому инструменту, а я растерялся. Я был так удивлен, что он решил подойти, что даже прослушал его имя, а переспросить было стремно. Так и протупил с этим весь вечер. Больше слушал его, чем говорил сам, а потом, когда мы пешком, как сейчас, шли по домам, — нам ведь, как выяснилось, в одну сторону, живем-то по соседству, — не выдержал и, извинившись, узнал. Чуть больше полугода назад я набил его имя у себя под сердцем. Хорошо, додумался сделать это после закрытия купального сезона, а то было бы сложно объяснить, почему вдруг перестал любить воду или зачем плаваю в футболке. Я тогда еще не знал, что он уедет, и думал, что этим летом просто заклею тату сильным, влагостойким пластырем. Но вышло иначе. Мы уже не пойдем с ним купаться, да и в бар. Не будем выбираться в далекие от города, безлюдные, но красивые места, чтобы записать новое видео с его музыкой. «Я рад за тебя, знаешь? Рад, что тебя заметили, оценили, позвали туда, где ты сможешь прославиться и покорить еще больше людей, заработать кучу денег, чтобы твоя мама и сестра ни в чем не нуждались. Я рад, но мне больно. Ужасно. Я так хочу, чтобы ты остался. Чтобы был со мной. Даже без отношений — просто дружба, как сейчас. Хотя бы так, но останься…» Я не скажу ему этого, как и то, что люблю. Эти чертовы три слова… Нет, это было бы слишком эгоистично с моей стороны. Не хочу становиться его клеткой. Я хочу, чтобы он сиял. Чтобы всегда-всегда был свободным и влюбленным в жизнь. Пребывая в своих мыслях и слушая его мелодию, я и не заметил, как мы дошли до развилки и остановились. Теперь ему направо, домой, и в новую — уверен, счастливую — жизнь, а мне налево, в свой склеп — погибать и задыхаться от нехватки одного конкретного солнца. Он поворачивается ко мне, и мне чудится, что в его взгляде мелькает ожидание, какая-то тихая, невысказанная надежда. Но нет, это всего лишь луна бликанула. Он улыбается спокойно и расслабленно, как обычно, но не говорит ни слова, лишь протягивая руку. Я пожимаю ее. На самом деле, скажи он сейчас спрыгнуть с крыши — я бы и это сделал, лишь бы ему было хорошо. Но он не скажет. Он вообще слишком светлый, чтобы наслаждаться чужой болью. Неземной… Он кивает и разворачивается, уходя, сжигая мой мост, мою надежду, даже и не подозревая об этом. А я умираю. Нет, я уже мертв. И каждый шаг в сторону подъезда требует столько усилий, будто к каждой ноге привязан камень размером с тонну. Будто я сам, добровольно поднимаюсь по лестнице на эшафот к ожидающему меня палачу и через секунду положу голову на плаху, услышав в последней предсмертной секунде свист воздуха, разрезаемого опускающимся топором. А потом меня резко хватают за локоть, разворачивая. И он так близко, что забываю о дыхании, даже и не думая отходить. И, нагнувшись, он шепчет мне в самые губы, и каждый звук проникает внутрь, отпечатываясь в сердце: — Я люблю тебя. Не успеваю сказать, что и я тоже, вообще ничего не успеваю, а он уже отстраняется и спокойно идет к своему подъезду, тихо напевая очередную мелодию, и непонятно — она его, или он где-то ее услышал.