И тьма, и свет в твоей душе

Свет считает, что он быстрее всех, но он ошибается: неважно, как быстро летит свет — темнота уже на месте и дожидается его. Терри Пратчетт

      Тьма…       Это слово отзывается обжигающе холодным послевкусием. Сердце замирает от страха, когда чернота заливается в глаза, сводит тело, сдавливает грудь, жадно вырывая цепкими когтистыми лапами воздух из лёгких.       Во тьме нет ничего прекрасного. Здесь нет места вере и надежде — всему тому светлому, что озаряет жизнь существа, способного мыслить, чувствовать и любить. Во тьме не зажигаются звёзды, не горит луна, не сияет солнце. Не видно дороги — ни той, по которой ты пришёл, ни той, по которой стоит идти, чтобы вырваться из замкнутого круга бесконечного отчаяния. И ты не понимаешь, остаёшься ли на месте или несёшься куда-то, не способный изменить что-либо.       Ледяной ужас сковывает саму жизнь, еле теплящуюся в худом, изнеможённом теле. Девушка сжата в комочек, точно эмбрион в утробе матери, уже почти не дрожит, а по щекам давно не текут когда-то обжигающие слёзы. Они закончились, может, десять или двадцать лет назад.       Вокруг ничего, кроме беспощадной, всепоглощающей тьмы. Но она знает — рядом лежат сотни трупов.       За такой тьмой следует смерть. Девушка готова — ждёт старуху с косой как освобождение, избавления от страданий и вечного одиночества. Сколько она тут лежит? Год? Сотню?       Тысячу?..       Кто бы ни пришёл — все погибли. С искренним желанием помочь или злым умыслом — убить ту, что обросла легендами, уничтожила сотни сотен пустых, что пытались сожрать её в попытке утолить собственный голод. А девушка даже не вставала с места, позволяя бесконечным песчаным бурям заметать своё тело.       Но вдруг сквозь эту тьму пробивается голос. Она слышит его или это галлюцинация? В любом случае, любое живое существо не выдержит и минуты рядом с ней. Поэтому девушка не открывает глаза и ждёт, пока снова наступит тишина.       Но голос не смолкает. Всё зовёт и зовёт. Она распахивает глаза, но всё тщетно — тьма не отступала, хоть и понемногу переставала быть столь ужасающе холодной и склизкой.       — Госпожа… Что с Вами? Вы меня слышите? Ответьте же что-нибудь.       Молчит. Боится. Думает — сон. Иллюзия. Сейчас всё исчезнет, растворится. Безумный смельчак погибнет, отравляясь её силой.       Вдруг девушка чувствует, как ей на глаза ложиться ладонь. «Дурак!» — хочется ей закричать, но изо рта, сотнями лет не произносившего и слова, вырывается только хрип.       «Не прикасайся! Беги! Умрёшь!»       По телу разливается тепло, эпицентром которого является тёплая рука незнакомца. Она силится понять — как? Почему он не умер? Каким образом выдержал прикосновения с самой тьмой?       И вдруг… страх отступает. Ладонь отнимается от глаз, оставляя ощущение печальной пустоты. Девушка поворачивает чуть голову, тратя на это остатки сил. С лица скатывается ощутимый слой припорошённого белоснежного песка. Она приоткрывает веки, не заботясь о том, что что-то может попасть в глаза, и…       О Ками-сама…       Видит! Она видит!!!       Лунный свет обжигает зрачки, но серо-голубые зерцала восторженной души стоически держатся распахнутыми. Они впитывают единственный свет, который смогли увидеть за столько лет. Слёзы текут, но больше не приносят удушающей боли — только облегчение, радость.       Страх есть. Она боится, что это всё не взаправду. Цветные сны ей давно не снятся, но вдруг уставший деградировавший мозг вспомнил, какого это — смотреть на красочные картинки, придуманные хитроумным подсознанием?       — Госпожа? — зовёт всё тот же голос, низкий и приятный, и девушка понимает, что вид на рожок полумесяца ей кто-то загородил. Она пытается распознать его черты, но лицо мужчины — а это явно был мужчина — сокрыто тенями, откинутыми светом неполной луны. — Вы понимаете меня? Слышите?       Девушка секунду молчит, не двигается. Словно старается вспомнить смысл слов, произнесённых незнакомцем. И только спустя несколько минут кивает через силу — деревянное тело совсем не двигается.       — Как Вас зовут, госпожа?       Снова тишина. Серо-голубые глаза с блёклым зрачком, словно у слепца, всё силятся понять что-нибудь, разглядеть. Сделать то, что не могли очень долго — увидеть.       Увидеть того, кто стал её спасителем.       Девушка тянет руку вверх. Мужчина не двигается — она не понимает, куда тот смотрит. Едва ощутимое прикосновение ладони с потрескавшейся кожей нежнее всех, что он испытал ранее за всю свою жизнь. Пальцы дотрагиваются до волос, кажется, каштановых, и улыбка трогает бледное, точно эта неполная луна в небе, лицо, разрывая корочку на засохших и некогда алых губах. Капля крови скапливается в ранке, и тогда незнакомец тянется к ней и аккуратно стирает.       — Вы знаете своё имя?       Она вроде немного задумалась и вдруг отрицательно качнула головой. Тогда мужчина коснулся пряди её светлых, почти белоснежный сухих волос.       — Как насчёт Цукими? Оно Вам так подходит.       — Вы… дадите… имя… мне? — вдруг звучит её голос. Неуверенно, надтреснуто, хрипло и даже как-то диссонирующее, но незнакомец находит в нём своё очарование.       — Я дам Вам всё, госпожа. Всё, что попросите. Ведь я, наконец, нашёл Вас. Вы запомнили своё имя?       — Кажется… да… — всё ещё неуверенно, будто девушка вспоминает значение слов и как их использовать. — Цу… Цуки… ми…       — Прекрасно! А меня зовут…       — Госпожа Тайра! Пора вставать!       Касуми нехотя разлепила разноцветные глаза. Больше всего в жизни она не любила просыпаться и те моменты, когда сон, снова приходящий к ней столько лет, заканчивается на одном и том же. Девушка ни имени не узнаёт мужчины, ни лица его разглядеть не может.       Главная служанка Хана Сузуки, которая скорее выполняла роль фрейлины, нежели какую-либо работу, вошла в покои единственной леди и наследницы великого благородного дома Тайра. Пусть он был наименее влиятельным из всей пятёрки, так как с древних времён занимался обыкновенным целительством, клан всё равно стоял выше многих других в мире Общества душ.       Вместе с Сузуки в комнату вошло шесть служанок. «Все равны, как на подбор», как говорится, но Касуми всё равно знала каждую поимённо, хоть и редко обращалась к ним лично. В основном общение леди с прислугой проходило через Хану, которая, кажется, при инструктаже запретила своим подчинённым разговаривать с госпожой.       Тайра умылась в лохани с тёплой приятно пахнущей водой, которую принесли её помощницы, а затем позволила множеству рук освободить себя от ночной одежды, чтобы заменить ту на повседневную. Слуги как всегда тактично не замечая несовершенство испорченной тонкими белёсыми шрамами кожу спины.       Девушки принесли простоватое ханьфу белого цвета всего в один слой и традиционную красную накидку-халат. Сузуки усадила госпожу перед зеркалом и стала собирать её длинные светлые волосы, которые цветом могли побороться за звания белоснежности с волосами покойного Кенсея-тайчо, хоть и отдавали тёплой желтизной на солнце.       — Ваш отец прислал весть, — объявила Хана за завтраком. — Он и госпожа Михо вернутся через три дня.       — Значит, у меня есть ещё три дня свободы, — меланхолично заметила Касуми, хотя на её лице крепко сидела небольшая стандартная улыбка леди.       Огава Михо была уже девятой женой главы благородной семьи Тайра — Ясухиро. Она сменила восьмую всего две недели назад, и Касуми была уверена — сама недолго пробудет на должности первой леди клана. Весь этот марафон бракосочетаний начался всего семь лет назад, когда наследнице великого благородного дома исполнилось восемнадцать, а вторая супруга почти престарелого Ясухиро всё ещё не понесла от него.       Ясухиро не хотел отдавать свой клан под правление нелюбимой дочери, но и отослать и лишить её права наследования не мог — она была единственным чадом, причём, ни братьев, ни сестёр у господина не было.       Касуми давно не волновало холодное отношение отца. Никто в поместье, кроме личной прислуги, не питал тёплых чувств к девушке. Даже бабушка — мать Ясухиро. Леди Тайра была просто красивым украшением, бездушной куклой, которой восхищались все благородные мужи на редких приёмах. Касуми выходила «в свет» только когда у её родителя было особенно хорошее настроение или когда он преследовал собственные цели.       Но Ясухиро отказывал всем потенциальным женихам, и Касуми не могла точно определиться, в чём причина. Ждали ли отец кандидатуры более влиятельной, чем сам их клан, или же не хотел, чтобы позиции дочери в претензиях на возглавление семьи упрочились за счёт рождения сына.       Однако юная леди Тайра была поистине прекрасна. О её прелести среди всего Общества душ ходили настоящие легенды. Касуми обладала нежной светлой кожей, прямым правильным носиком, полненькими губами сердечком и восхитительными обворожительными широкими раскосыми глазами. Один был цвета небес, а второй — карий, точно молочный шоколад. Обе радужки были окаймлены тёмной, почти чёрной полосой, что придавало любому взгляду леди Тайры какую-то таинственность и особую притягательность.       Пока отца и его супруги не было, Касуми занималась своим любимым делом, которое при Ясухиро провернуть невозможно. Девушка переодевалась в простые тёмные почти мужские одежды, стащенные у одной из служанок, и, пряча свои волосы и глаза за шляпой с вуалью, убегала в Руконгай.       Как-то раз глава клана увидел, что дочь даёт свежевыпеченный душистый хлеб какому-то попрошайке, неясно как проникшему в Сейрейтей и просящему простую краюшку. Ясухиро тогда ударил Касуми по рукам, и та выронила булочку. Впрочем, крестьян подобрал её и из грязи и убежал от ворот поместья. А господин Тайра в очередной раз принялся наказывать наследницу за «неподобающее поведение».        С того дня леди Тайра из принципа начала помогать бедным и сирым. Она таскала достаточно много еды с кухни, прятала ту в вещевую сумку и убегала в довольно дальние закутки Руконгая, в 69 район на юге под названием Тобое-Йору. Здесь она была знакома с ватагой детей-беспризорников, которым, в основном, и отдавала свои припасы. Иногда Касуми удавалось принести и сладости — эти дни в хилой хибаре, в которой жили шестеро мальчишек, одна девочка, старик Пако и его сын Итиро — довольно молодой мужчина, — объявлялись праздничными. Порой Тайра приносила всякие вещи, навроде одежды и даже пледы, чтобы бедные люди не мёрзли по ночам.       Касуми называли благодетельницей, принцессой. Дети особенно любили девушку и всегда радовались её приходу. Касуми не боялась грязной работы и помогала практически полностью мужской семье со стиркой, уборкой и готовкой из самых простых продуктов. Двое мальчишек обладали духовной силой, из-за чего им нужно было регулярно питаться. Все занозы и потёртости на коже ладоней Тайра устраняла особенными врачевательными техниками своей семьи.       Но в этот день случилось нечто непредвиденное. Стоял самый конец ноября, все деревья уже скинули пёстрое убранство, цветы увяли, ночи стали длиннее и холоднее. Касуми, как и всегда, пришла в Тобое-Йору к знакомым, принесла им еды, тёплых вещей и помогла по дому. Вечером все жители хибары сидели во дворе у костра и рассказывали разные истории друг другу. Паренёк Сэки вечно подначивал Эри — единственную «даму» в их коллективе, не считая леди Тайру, — а самый серьёзный из них — тринадцатилетний Шин — пытался усмирить их, попутно помогая благодетельнице разводить огонь.       Вдруг Касуми резко подскочила, устремив свой взор вдаль. Чувство, ответственное за инстинкт безопасности, автоматически сканирующее территорию вокруг, вдруг забило тревогу, но девушка не понимала, почему. Вроде тихо, небо чистое, ветер даже почти не дует. Но вдруг Тайра уловила еле различимый след враждебной реацу.       Реацу самого настоящего пустого.