О придурках и ключах (к сердцу)

День был замечательный. Тёплый, ясный, безветренный — самое то для начала мая. Солнце ещё не жарит, но старательно согревает, наконец перестав быть безликим желтым диском на небе. Распускаются белоснежные цветочки черемухи, наполняя воздух ароматом лета, детства и свободы. Вова, конечно, о погоде и не думает. Да и день не такой уж и замечательный — скорее, до ужаса неловкий. Нет, сначала все шло хорошо, даже очень. Легкое смятение в начале встречи с Денисом быстро рассеялось за разговорами и анекдотами. Ден постоянно смеялся, откидывая голову назад и обнажая шею, и Вова непременно залипал, одёргивая себя. Рано, ещё слишком рано. Как он до этого докатился? Нет, в самом деле — этот вопрос Вова себе задавал уже раз сто, но до сих пор не мог найти ответа. Просто оно само как-то завертелось, вскружило голову, и он не успел опомниться, как обнаружил себя влюблённым в одноклассника. Вова не был геем. Никогда он и не думал о себе в таком ключе, и даже если такая мысль успевала промелькнуть где-то на задворках сознания, он презрительно от нее отмахивался. Ерунда полнейшая, ему никогда не нравились пацаны — в романтическом ключе. Быть друзьями — да, гонять в футбол — охотно, обсуждать любую ерунду в свободное время и подтрунивать над кем угодно — отлично, дайте два. Вова точно не был геем. Жопу ставлю, ага, как он однажды заявил Кириллу. Денис тоже не был геем, по крайней мере, в стереотипном представлении Вовы. Ни тебе ногтей, ни раскрашенного лица, ни юбок и прочих извращений. Нормальный пацан, обычный такой. В футбол ещё гоняет, да. И все-таки что-то в нем было такое, отчего у Вовы что-то шевелилось внутри ещё с самой первой встречи. Неясное, смутное, оно пробегалось по каждой косточке позвоночника и заставляло ещё раз бросать взгляд на одноклассника. И ещё один, и ещё. Как-то сами собой в память въелись чужие черты лица: губы, нос, подбородок, и особенно улыбка. Вова мог бы зарисовать их по памяти, наплевав на четверку по стародавнему изо. Но это было ещё полбеды. Настоящая проблема заключалась в том, что Дениса неожиданно захотелось касаться. Проводить ладонью по плечу, гладить по голове, обводить кончиком пальца контуры носа и губ, зарываться в короткие волосы. Да даже переплетать пальцы и, прости господи, гулять за ручку. И обнимать тоже хотелось — прижимать к себе чужое тело, впитывать тепло, укладывать голову на плечо. Вова усердно не понимал, чем такие желания вызываются, и как ни в чем не бывало травил анекдоты, едко комментировал футбольные матчи, издевательски подтрунивал над всем, что видел, и выебывался при каждом удобном случае. То есть вёл себя как всегда. И тому, что иногда он по несколько минут откровенно пялится на губы соседа по парте, Вова не придавал никакого значения. Ну, задумался, бывает, потому и уставился в одну точку. И даже о том, почему он временами сцепляется с Денисом взглядом и неожиданно тонет в глазах напротив, затягивающих внутрь, как в топь болота, Вова не думал. Он вообще мало думал о том, что действительно важно. Девиз «сначала сделать, потом думать» применялся Вовой с завидной регулярностью и всегда помогал добиться ошеломляюще успешных результатов. Природа-матушка не обделила его подвешенным языком (читай: умением безнаказанно пиздить всем в глаза) и быстрыми шестеренками в мозгу, работающими, впрочем, исключительно в экстренных ситуациях, отчего он и приобрёл способность выкручиваться отовсюду с наименьшими потерями — а порой с выгодой. Только вот в собственных чувствах он оказался возмутительно слеп и непонятлив. Потому что разнообразные мысли о Денисе добрые полгода размыто плавали в его голове, выскакивая то тут, то там, пока пазл не сложился и до Вовы резко не дошло, что происходит, и с размаху не ударило прямо между ног — фигурально, конечно. Потому что он вдруг понял, что влюбился, мать вашу за ногу, влюбился в парня. Более того — в одноклассника. Так ещё и в гетеросексуального гетеросексуала. В общем, хуже было некуда. С помощью первой банки пива Вова сумел оплакать свою натуральность, со второй — составить подробный план по охмурению Дениса, после третьей — отмести предыдущий и составить новый, а вместе с четвёртой прийти к неутешительной мысли о полной невзаимности и чрезвычайной глупости положения. Шестеренки в мозгу позорно капитулировали и виновато развели руками, мол, прости, братан, в этот раз без нас. Пришлось идти на экстренные меры — изолироваться. Нет источника проблемы — нет и самой проблемы, правильно? «Правильно!» — рассудил Вова и радостно засел дома, рубясь в фифу и пожирая запасы еды. Правда, он совершенно не учёл прискорбного факта того, что при влюблённости людям свойственно скучать по объекту своих пылких чувств. И эта участь его не обошла стороной — уже на третий день его заломало. Оказалось, что дно еще можно пробить. Тоска, безнадежная и глухая тоска. Хотелось просто увидеть, услышать и поймать взгляд тёплых глаз. Дотронуться до его ладони в дружеском рукопожатии. Сидеть рядом на уроках, касаясь коленями, и ловить каждую смешинку. Слушать шёпот, наклоняясь поближе только потому, что Денис говорит тихо, и совсем не потому, что хочется чувствовать чужое дыхание у себя на щеке. Хочется просто вдохнуть полной грудью, потому что без Дена дышать уже не получается. Потому что он въелся под кожу, пробрался так глубоко, что хочется то ли расцарапать себе кожу и достать до вен, то ли забить еще глубже, чтобы никогда не выкорчевывать эти чувства. «Чувства» — даже про себя Вова так не говорит. «Это», «проблема», «моя хуйня» — единственные названия его влюблённости. Потому что это чертовски неправильно. Потому что так не должно быть. Должно быть так, как у всех нормальных людей — красивая милая девушка, в перспективе свадьба, дети, внуки и так далее. То есть все то, что полагается каждому успешному российскому мужчине в самом расцвете сил. И уж нелепое что-то по отношению к однокласснику в этот список точно не входит. Выход из своего добровольного заточения Вова отмечает радостно-счастливым сном, в котором он целует Дениса. Видение стойко застыло в памяти, награждая противным чувством потери того, чего в реальности никогда не существовало. Он пытался делать вид, что ничего необычного не происходит, и у него это получалось — с переменным успехом, правда. И за вроде вскользь брошенное предложение погулять Вова зацепляется, как утопающий за кусок брёвна, при этом пытающийся показать, что и без этого обломка дерева у него все замечательно и под полным контролем, и вообще — плавание очень полезно для здоровья! Вот поэтому сейчас Вова и стоит перед чужим подъездом, прокручивая в голове события последних месяцев и поражаясь тому, как быстро все успело поломаться. Денис мнётся, не торопясь уходить. Был бы он девчонкой, Вова бы его поцеловал, но он же, ну, пацан. А целоваться — не по-пацански ни капельки. Молчание провисает между ними в первый раз за вечер. Неловкое такое, нехорошее, когда вроде и хочется что-то сказать, но нет возможности, будто что-то блокирует голосовые связки и вынуждает неловко коситься друг на друга и переминаться с ноги на ногу. Денис теребит в руках ключи. Вова мельком глядит на звон и тут же отводит взгляд. Расставаться не хочется, но и что-то сделать — рискованно. Риск — благородное дело, кто не рискует — тот не пьёт, и бла-бла-бла, Вова ни капли не благороден, а уж пить он может и так. Вова вновь глядит на звенящие ключи и ошарашено зацепляется за них взглядом. Ключи были гаечные. Нет, правда, на полном серьезе — обычные такие гаечные ключи. Ну, разве что более мелкие и блестящие. Они мелькают между чужих пальцев, умело прокручиваются и возвращаются в связку, чтобы повторить все это по кругу. Звяк-звяк. Звяк. Денис ловит пристальный взгляд Вовы и дёргано прячет ключи в карман худи. — Э-э-э… — невыразительно тянет Вова, чтобы хоть как-то заполнить тягостную пустоту, теперь не нарушаемую даже бряцанием ключей. Ветра нет, и только где-то издали слышатся звонкие голоса ребятни. Он хватается за тему, то ли пытаясь отдалить расставание, то ли стремясь показать, что все в порядке, и со смешком спрашивает: — Нахуя они тебе? — Привычка, — непонятно поясняет Денис и нервно зарывается пальцами в волосы. Это он делает часто — когда волнуется. А Вова долго за ним наблюдал, чтобы это понять. — Привычка таскать с собой гаечные ключи? — насмешливо уточняет Вова и вдруг брякает двусмысленно-опасное: — Предпочитаешь болты или гайки? Денис выгибает бровь, и Вова чувствует себя полнейшим идиотом и уже готовится оправдываться неудачной шуткой, подбирая наиболее безопасные варианты, когда Ден емко отвечает: — Болты, — и с вызовом глядит на Вову, мол, что ты будешь сейчас делать? А Вова… А что Вова? Он даже и поверить не смеет в серьезность чужого заявления. Ну не может быть все вот так хорошо! Наверное, именно из-за этого ступора он и соглашается покладисто: — Мне вот, кажется, тоже, — и глядит прямо в глаза Дену, физически ощущая, что разговор уходит в такие дебри, куда ещё Вова сам с собой не заходил. Денис краснеет — скулы тут же вспыхивают маком — наигранно кашляет и предлагает почти невинное: — Может, зайдёшь? — Может, зайду, — кивает Вова и двигается вслед за Деном. Шестеренки в мозгу вдруг пробуждаются и начинает двигаться с поразительной скоростью. Как-то сами собой вспоминаются все неловкие и будто бы случайные касания под партой, на физкультуре, в раздевалке, долгие пристальные взгляды одноклассника, раньше преступно игнорируемые, и постоянное облизывание губ, на что Вова впервые обращает внимание. — Но сначала… Он не заканчивает, потому что Ден все понимает: по выражению глаз, по усмешке, по действиям, в конце концов, ведь это его сейчас зажимают у стены и глядят сверху вниз. Вова замирает в нерешительности на секунду, а потом резко прижимается к чужим губам и наконец-то целует, жадно пытаясь наверстать все упущенное за несчастные секунды. Разрывает собственные шаблоны, сминает все преграды, тщательно возводимые самим собой, и обнаруживает за всем этим всеобъемлющее счастье. Сердце делает маленький кульбит и сбивается с ритма, вынуждая рвано хватать воздух ртом и пьяно улыбаться. — Придурок, — шепчет Ден и сам тянется за новым касанием губ. — Придурок, — покладисто соглашается Вова и охотно целует в ответ, теперь уже распуская и руки, что начинают бегать вдоль позвоночника и мять ткань худи, порываясь пробраться под него. Кажется, со своей ставкой на жопу он все-таки погорячился.