Сумасшедший дом

Ветерок ласкал уставшие конечности, заставляя лёгкую боль в гудящих ногах понемногу утихать. Тонкие пряди травы касались локтей, чуть покалывая, а через ветви дерева, сквозь листья, стреляли плоские жёлтые полосы солнца, всё силящиеся дотянутся до остывающей земли. Математик, ощущая приятную человеческую близость с умиротворённым Свипом, тихонько болтающей о чём-то Плейтайм и мирно сопящим Джейкобом наконец чувствовал размеренный такт и лёгкую лень, вместо того бешено вращающегося калейдоскопа летящего на всех порах дня, превращающегося в странную гонку, где всё нужно успеть, ловя себя на мысли, что он тоже был бы не прочь поспать. Балди прикрыл глаза. Смёрд. Тело. Вина. ТВОЯ ВИНА. Он стоял, покачиваясь, не в силах удержаться на уезжающим за горизонт глаз полу, будто пьяный. Крепко сжимая трясущейся правой рукой линейку, почти вдоволь и поперёк разукрашенную кровью. Перед глазами стояло до неверия искажённое невообразимыми муками, словно нечеловеческое, лицо с распростёрто открытым, совершенно молчащим ртом, отдающимся в ушах пульсирующим, парадоскально громким предсмертным воплем, потухшим уже давно, но по ощущениям буквально только что. Времени он не наблюдал. Некогда было. Глаза Тела, полные влаги, застыли на месте, остекленевше закатившись в потолок, искрясь дикой болью и нестерпимым страхом. Из шеи вымученно изливались остатки крови, скользя по белоснежной, почти светящейся в темноте давящей комнатушки рубашке, и сияющим, нежным золотистым волосам, небрежно, но выселяющим восхищение полумесяцем раскиданным по стене, и звонко стукая по полу плотными багровыми каплями. В складки одежд учителя уже бесцеремонно проник и впитался запах тяжелой смерти, мешающий дышать и ловко водящий голову с отстреливающей в мозгу болью по кругу, заставляя глаза рябить, а пальцы дрожать каждой фалангой. Его распирало неправильное, нечестивое торжество и одновременное недоумение, ноги заледенели от холодных мурашек, остужая всё тело, горящее изнутри перформансом противоречивых возгласов и грязной гордостью за содеянное, медленно, но верно превращающихся в липкий влажный страх, заполняющий весь организм и неминуемо следуя к горлу. Дыхание спёрло. Математик снова оступился, чуть было не въехав позвоночником в стенку. Дурнело. Балди закашлялся от тяготной густоты воздуха, на краях зажмуренных глаз выступили мелкие слезинки. Колени забились в частой, барабанной дрожи, окончательно доламывая его ноги и опуская на пол с громким, словно бы ломающим все кости и органы разом звуком, отдавшимся от стен в десяток раз громче. Чёрные брюки, лишь коснувшись алой лужи на полу, тут же торжественно поддёрнулись кружевами бордовых пятен, словно ставя точку и выстреливая праздничными фанфарами в последний раз, оканчивая грандиозное, пышное представление. Уши наглухо заложило, в глазах потемнело. Ему больше не было смешно. В орешек черепной коробки с треском вонзилось- - Балди..? Хей, Балди! Математик подпрыгнул на месте, дёргаясь так, словно по его венам пустили электрический разряд, и тут же потянулся к лицу, закрывая его обеими руками. Прячась. Убегая. Как можно плотнее прикладывая к нему ладони, до нервозной боли давя на выступающие черты. Всеми силами стараясь отвлечь организм на эти постреливания боли. - всё в порядке..? - послышался словно-бы издалека приглушённый и глубоко обеспокоенный голос. - Мгм.. - нечленораздельно, слишком громко промычал он, тут же стукнув себя за это коленями по локтям. И пока никто не успел продолжить попытки вступить с ним в диалог, преподавателю было необходимо заранее от этого отвертеться- - ты-ты-ты знаешь, мне по-пора! - в нелепой спешке протараторил он, мысленно успевший действительно пожалеть, что вообще начал это говорить. Никого не убедит эта белиберда. Затем, словно ошпаренный, учитель сорвался с места, ринувшись к двойным дверям, скрываясь, унизительно прячась за ними в белой прямоугольной постройке, вселяющей черенок беспокойства на фоне цветущего и живого сада, словно белёсый голый череп посреди полевых цветов. - что с ним?.. - шёпотом поинтересовался Свип, хмурясь и наклоняясь к Директору, чуть поглаживая по плечу Плейтайм, мирно спящую возле него. Джейкоб отчертил свой ответ хмурым, длительным, будто измеряющим воздух, слегка свистящим в конце выдохом, наконец, отрезав тяжёлым и совершенно серьёзным: - ему пора принять свои таблетки. Вдох-выдох. Дежавю. Снова не хватает воздуха. Захлопнувшиеся двери вторили стуком далеко внизу, не добегая эхом пару-тройку лестничных пролётов. Белые шершавые стены, отвечая им, пустили долгий, не торопящийся растворятся и потухать гудок, попрыгунчиком пустившийся по ступеням и разбившийся о потолок. Сумерки разрастались, оставляя от солнца только считанные, уже совсем незаметные, туманные лучи. В горле першило. Будто внутри солнечного сплетения кто-то вырыл яму, чёрную дыру, мешающую воздуху адекватно поступать в лёгкие, и каждый раз с издёвкой посылал хриплый импульс по голосовым связкам. Вот уже рукой подать. Математик широким рывком распахнул дверь в свою палату, залетая в неё одним большим шагом, почти прыжком. С грохотом и треском, неприятными ассоциациями отдавшимся в голове, не отрывая ладони от ручки, он захлопнул её, на секундочку оглохнув от силы удара. Невтерпёж. Бьющимися в дрожи пальцами сорвал с себя футболку, нервозно кусая тонкие губы, бегливо царапая взглядом пол. Добрался. Перед глазами расстилалось трясущееся то-ли от холодных мурашек, покусывающих кожу, то-ли от внутреннего страха и безобразно необоснованного предвкушения агонии белое исхудалое тело, покрытое вытянутыми волнами алых царапин и розоватыми отпечатками зубов. Выступающие рёбра хищно цеплялись за тонкие бока, препятствуя и без того спёртому дыханию, а талия вгоняла в ужас непропорциональной худобой и жуткой тощестью. Сминуту он замешкался, пожалуй, впервые за все свои последние припадки, действительно заранее пугаясь последствий своих срывов, но голос разума звучал ненадолго. Тонкие пластины ногтей пустились прокладывать жгучие, прямо на глазах подёргивающиеся алым рельсы царапин по путям хрупкого торса. Зрачки, впившиеся в это пышное торжество кровавого безобразия наполнились болью. Одну за другой. С измученной грудной клетки до живота и обратно вытянутыми горящими искрами стреляли слепяще белые, совсем свежие порезы, постепенно наливающиеся головокружительным бордовым. Внутренняя метафорическая пружина отвратительно больно сжималась и разжималась, грузно и осуждающе цокая деталью о делать. Мало. Он бился в истерике сквозь скрип зубов, желая стереть их в порошок и навсегда забыться, рвал на кусочки, метал, кусал, изничтожал всё, до чего только был способен дотянутся. По коротким ресницам бесцеремонно неспешно скользили мокрые капли, разбиваясь о пол, и утопая в безостановочно движущихся, словно живых, складках штанов. Лицо изнывало от застывшей на нём маске нелепой ярости, неаккуратно выдолбленной складками щёк и крыльями носа, походившей скорее на обычный, неприятно чёткий приступ истерии. Лишь когда кровь оскалилась мелкими пятнами под ногтями Балди, а глаза покраснели, он остановился. Учитель согнулся, достигнув лбом коленей, касающихся пола. Шершавые белые стены встретили облегчающей прохладой, заставляя стёртые к чёрту подушечки пальцев, измазанные алым, потихоньку отходить от пульсирующей изнутри боли. Скорчившись, сидя на полу, он походил на скелет, обтянутый кожей, пропитанный самой страшной мукой на свете, самым горьким отчуждением и самыми больными чувствами. Выпустил пар. За окнами коридора, постепенно пропитывающегося прохладой, виднелся томный вечер, лёгкой темнотой заползающий в очертания сада. Босые ноги, сокрытые белыми тапочками, торопливо и нервно шагали по лестнице в сторону душевой. Всё тело горело, кусаясь постреливаниями боли то в лопатках, то в талии, заставляя преподавателя время от времени дёргать плечами и вздрагивать в пояснице. Душевая лениво встретила мутно белым светом ламп, запотевшими серыми зеркалами, кафельной плиткой, влажностью и длинными узкими лавочками. Математик подошёл к ряду раковин, поблёскивающих у стенки, и с облегчением открыл кран одной из них. Холодная вода вселяла свежесть, трезвость, спокойствие. Он измученно провёл ладонями по лицу, плотно прижимая их к нему, вжимая в подбородок, щёки, нос и лоб. Желая счистить с себя дурманяще тяжёлые, нахлынувшие образы и туманящий мозговые процессы запах крови. Умывшись, не убирая рук, в смятении математик выдохнул через рот обжигающе горячий воздух, смешавшийся со влагой кожи. Неприятно. Пальцы чуть сползли, раскрывшись, обнажая усталые глаза, забито взглянувшие сами на себя под призмой зеркального отражения. Сзади послышались набирающие обороты шаги. Он закрыл глаза, пряча самый чувствительный и внимательный орган за непроглядной завесой век, словно это делало его невидимым, или обозначало обязательную неприкосновенность.