Мрамор

      Зоро всю жизнь следовал за Силой. Этаким эфемерным синтезом таланта, опыта, тяжёлого труда и упорства; последние два всегда шли в паре, так как упорство в жизни ни для чего больше не нужно было.       Сначала путь в никуда с редкими остановками на разных островах, сражения с местными мастерами и снова лодка, которую заносит, куда океану угодно. После — стремление победить, сточить все углы и довести тело и движения до совершенства, потому что не может какая-то там девчонка быть сильнее, чем он, носивший с собой около дюжины флагов додзё. И Сила звала, заставляла крепче чувствовать опору и бежать быстрее к ней на вершину, которую занимала Куина.       Спустя непродолжительное время Куина умерла. Вот так просто, не смотря на всё, что у неё было, не смотря на то, насколько талантлива и упорна она была в своём стремлении. И Зоро, думавший, что вот-вот достигнет Силы, понял: она далеко. Слишком далеко. Была бы близко — Куина бы была жива, а Зоро смог бы её защитить, будь он ещё чуточку совершеннее. Это суждение стало вечной погоней за потенциальной смертью, ведь если можешь победить саму Смерть — значит, ты на шаг ближе. Ты на один скол неотёсанного камня лучше.       И в жизни Зоро видел всех именно такими. Кусками камней, которым предстоит стать лучшими из лучших статуй — только из кого-то выйдет работа всей жизни искусного мастера (как из Луффи, например), а из кого-то и примерный образ не вырежешь (таких было много больше). Может, это слишком прозаично, но Зоро думалось, что описания более подходящего не придумаешь.       А потом появилась Нико Робин.       Внушающая опасение и желание быть поближе к оружию поначалу, после — лишь настороженность и подозрение. Ей бы подошёл мрамор, решил Зоро в первый день встречи. Прочный, плотный, но пластичный материал, из которого что хочешь лепи, а суть останется та же; и Робин использовала эти свойства на полную: меняла маски, союзников и способ достижения желанного, но не сами цели и не свои принципы. Это достойно восхищения. Ещё больше восхищения вызывало то, что она была практически идеальна. Зоро давно не видел таких людей.       Но он следил внимательно за каждым элегантным жестом, за каждой выученной улыбкой — выученной, потому что она выглядела, как настоящая, но была фальшивой — и движением глаз. В ней не было ничего лишнего — выражение лица всегда подходило ситуации, каждый шаг отдавал уверенностью в том, что сама Вселенная готова повернуть события, как нужно Робин, а взгляд никогда не блуждал бесцельно. Он задерживался на каком-то объекте совсем немного, но, Зоро был уверен, этот предмет или пейзаж оставался в памяти Робин, как фотография. И каждый раз, как их взгляды пересекались, Зоро видел необъятный космос, вызывающий невесомость в теле и ощущение того, что можно прикоснуться к самому Потерянному Веку.       Ещё Робин читала. Очень много. Каждый раз, когда Зоро заставал её на палубе, а происходило это часто, так как, кажется, только они вдвоём наслаждались самой палубой корабля, а не горизонтом, как Луффи или Нами, которая, впрочем, скорее предпочитала возиться с картой мира в каюте — когда Зоро заставал её на палубе, Робин и правда казалась статуей. Великолепной, одухотворённой знаниями статуей. В первый такой раз Зоро подумал, что наконец-то понял, почему в музеях люди проводят так много времени.       Было желание рассмотреть каждую деталь её одежды, каждую линию тела, каждое микро изменение мимики и отточенное, но плавное движение перевёрнутой страницы. Понадобилась вся хвалёная сила воли, чтобы не выдать своего интереса и восхищения при вопросе «нравится, что вы видите, мечник-сан?» и ответить что-то в стиле «я слежу за тобой» в очередной раз. Робин засмеялась такому ответу, прикрыв рот ладонью, и Зоро невольно задержал дыхание. Хоть бы целую вечность было вот так — по-странному легко в сердце, будто у него крылья появились, и пусто в голове. Хотя нет, пустота была бы плохим знаком. Просто все мысли, кроме одной, стали будто бы незначительными; одной мысли о том, что у гонки за Силой появилась ещё одна цель — защитить.       Остальных товарищей Зоро тоже ценил и желал защитить, безусловно, но это было другое чувство. Оно разгоралось с каждым днём всё сильнее, горело ярче при каждом его сражении, а при её бое полыхало, и разум, говорящий «она способна справиться без моей помощи», всё больше заглушался сердечным «битвы — моё дело, её дело — археология». Ничто не приводило в ярость больше, чем моменты, когда противник её всё-таки доставал; ничто не приносило большего облегчения, чем осознание, что она ещё дышит, даже после удара молнии и штормов — к слову, шторма она встречала, как старых друзей. Ничто не давало такой мотивации, как её искренняя улыбка — после Башни Правосудия только такие и остались.       Робин стала ещё великолепнее. Настолько, что Зоро, кажущийся себе высеченным из камня даже не на наполовину, в какой-то момент понял, что нужно ускорить свою полировку. Иначе она продолжит быть такой божественно недосягаемой, а он — недостойным.       И Зоро бросался с головой в сражения с теми, кто может помочь ему выйти на следующий уровень, найти новые приёмы и пути использования собственных навыков. Даже если приходилось расходовать весь резерв своих сил, ещё столько же и ещё немного; даже если после этого Смерть стояла рядом с укоризной в глазах; даже если потом приходилось сидеть без дела, потому что каждая мышца и кость болит — мысль, что он стал сильнее, в каком-то смысле даже могущественнее, заставляла восстанавливаться быстрее и выше поднимать голову. Зоро наблюдал за ней, думая, что делает это незаметно. Робин наблюдала за ним в ответ, может, дольше, чем требовалось, и видела, как страница за страницей его история становится ярче, заглушаемая, разве что, светом будущего величия Луффи.       Робин была той женщиной, которую Зоро (в противовес Нами, конечно же) мог бы назвать «правильной» для себя. Ей не нужно было делать чего-то особенное, чтобы обратить на себя внимание — только существовать, продолжать пугать Нами, Усоппа и Чоппера своими шутками, а остальным необъяснимо приносить спокойствие и чувство, что всё происходящее правильно. Ей не нужна была ничья помощь — только поддержка, вера в её силы и безопасность.       Ей, думал Зоро, не была нужна вторая половина — она была целой, сама себя склеившей, и выбирала путь только повинуясь внутреннему компасу. Но было удивительно, что этот компас привёл её на корабль Мугивар, и сделал её — хотя казалось куда бы — ещё совершеннее.       Робин была прекрасна. Настолько, что Зоро уже и забыл, что когда-то не был в неё влюблён.