Разговоры у камина

Честно говоря, Трумэн не совсем понимал смысл всех этих бесед. Он никогда не надеялся, что может принять реальное участие в решении важных вопросов, поэтому тихо мирился с новой участью соседа по стулу спикера Верхней Палаты. После назначения на пост, Гарри снова вернулся в Сенат, только уже в качестве председателя. А что касается самого президента… Он не слишком пытался вдавать своего новое члена команды в подробности государственной жизни. Беседы у них выходили сухими и натянутыми. Друзьями им точно не стать, да и приятелями тоже. Они совершенно не знали друг друга, а устанавливать личный контакт оказалось ещё сложнее, чем казалось изначально, хотя Трумэн всегда яро поддерживал «новый курс». Всё таки они карты слишком разной масти. Слабый свет от старой настенной лампы не давал даже возможности пробежаться по отчётам, поэтому ожидающий отдался воле рока, в надежде, что под вечер президент ограничиться только общими вопросами и несколькими бокалами мартини. Но убедить себя сохранять спокойствие было самым трудным: новый вице-президент ещё не успел толком освоиться в высших кругах, а может и не пытался этого сделать. Из дверей отвального кабинету показалась секретарша Мисси Леханд*, над чем-то похикивая в сторону президента. Её фигуру мягко огибал свет, вырвавшийся из дверного проема в темень коридора, производя эффект некоей таинственности и недоступности. Она напоминала героиню греческих легенд, богиню, спустившуюся с Олимпа к смертным. Но как только глаза женщины встретились с фигурой Трумэна, она умело напустила на лицо официальный холод, разглаживая его от улыбки. — Господин президент, тут мистер Трумэн ожидает Вас, — рабочим голосом сказала она, будто ещё минутами назад не смеялась в кругу главы государства. В её глазах всё ещё блестели маленькие игривые огоньки, и вся сцена напоминала некий дешёвый спектакль, разыгранный, чтобы избавиться от неожиданно забредшего гостя. — Уже? Тогда пусть войдет. Женщина не стала дублировать громкое указание, лишь отошла от двери, давая пройти мужчине. Гарри спрятал взгляд за поблескивающими под светом из открытой двери очками. Ему на секунду показалось, что он тут третий лишний: президент скорее всего забыл о назначенной ему встрече. Но уходить теперь, когда Леханд благородно соступила ему всего Франклина, было высшей степенью бестактности по отношению к самой Мисси. Поэтому, идя к двери, он словил с её стороны милую улыбку: «Президент в хорошем настроении, не волнуйтесь». Рузвельт сидел, окружённый светом лампы, складывая бумаги в стопки. Они возвышались, создавая своеобразный рельеф стола, пряча за собой прочую канцелярию и телефон. Гарри протянул хозяину кабинета руку, на что получил приветливый ответный жест. Президент, не смотря на усталость, улыбался, будто это маленькое событие было для него единственным украшением дня. Трумэн почувствовал, как дрожит в его ладони чужая рука. Во время их прошлой беседы за чашечкой кофе, Франклин покрыл светлую скатерть темными пятнами. Болезнь всё больше окутывает этого человека своим смертельным покрывалом, хотя тот, на зло ей, пытается источать энергию. Откуда он берет столько сил, чтобы улыбаться и много работать? Гарри всегда казалось, что такие порывы счастья высасывают что-то из своего хозяина, постепенно истощают тебя до такой степени, что ты теряешь хватку. — Рад видеть Вас сегодня, — президент аккуратно поправил пенсне, опрокидываясь на спинку стула. — Знаю, время рабочее, но проводя беседы на ночь глядя, мне кажется, я забираю у других лишние часы сна. — Хочу Вас немного обрадовать: перед выходными даже сенат засыпает ненадолго, мирно забывая о своей проблемосоздающей роли, — Гарри пытался ответить на добродушие. Возникла пауза. Трумэн тоже поправил очки, чувствуя, как его рассматривают с ног до головы, ожидая ответных попыток завести разговор. Но он молчал, глядя на президента в ответ. За маленькими стеклышками пенсне, образовались темные круги, прикрывшие часть пигментных пятен на усталом лице. В дуэте света лампы и камина он больше всего походил на отца Гарри, неудачного спекулянта и фермера, которого работа сморила в кровать. Нет, внешнего сходства между ними мало, но что-то обоюдное было у этих великих, для маленького человека из Миссури, людей. — Присаживайтесь, — Франклин не бросал попытки раскрыть эту упрямую раковину. — Положите мне завтра отчёт до обеда, я собираюсь отправится на выходных в Спрингвуд, хорошо? Не хочу сидеть там без дела. — Как скажите, господин президент, — Гарри уселся на ближайший стул. Он успел окинуть взглядом кабинет, начинающий погружаться в предночный полумрак. Уже вечерний свет пытался пробираться через гущи ткани, висевших перед окном, упрямо проникая в овальное помещение. Как и во всем белом доме, тут была натянута занавеска мрака, которую приходилось раздвигать электричеством, чтобы создать условия, приемлемые для работы. — Знаете, что это за горы бумаг на моем столе? — Рузвельт, делая ротацию, показывал рукой на не маленькие стопки, занимающие добрую часть отделенного для них места. — Догадываюсь… — Гарри снова окинул белые горы взглядом, не стараясь вникнуть в маленькие чёрные буквы. — Это все сообщения с фронта, мой дорогой друг, — на лице президента снова сверкала улыбка, — ещё несколько месяцев, и мы с союзниками наконец закончим это кровопролитие. Всего несколько месяцев! Трумэн съежился: «Этому человеку оставалось жить не больше полугода, а он радуется тому, чего может никогда и не увидеть». Как же странны были его попытки хвататься за последние отрывки жизни, и как же продуктивно ими пользовался. Он уверенно сносил с рук других карты, форсируя талию за талией. Но как и любой человек, президент обречён на тишину в гробе. Только там он избавиться от проклятой коляски — вечном напоминании о своей инвалидности. И только после этого Америка перевернет страницу своей очередной славной эпохи. Гость выдохнул, пытаясь отогнать пессимистичные мысли, прекрасно понимая, что и этот разговор не зайдет дальше очередной оговорки общих тем. Но на оказанное радушие хозяина надо было отвечать. — Знаете, я до сих пор не могу в это поверить. Кажется, что только недавно мы заставили сенат принять тот простой факт, что Америка должна вступить в войну. — Гарри почему то показалось очень уместным сказать это сейчас. — И выйти из тени изоляционизма, — дополнил чужой монолог президент. — Да, это невероятно… — Невероятно, что иногда сенат сходит до того, чтобы не создавать нам проблем, — Рузвельт поправил висевший на спинке стула пиджак. — Не составите ли Вы мне компанию на вечер? — Конечно, я сегодня свободен. Президент снова улыбался, как ребенок, и Трумэн готов был поверить в чужую искренность. Хотя… кто может занять, что творится в голове у другого человека? Гарри даже показалось, что это совершенно естественно и правильно, вот так беседовать не о чём. Будто старые друзья-фронтовики, они могли бы смеяться над сальными анекдотами, вспоминать былые времена. Но президент никогда не стрелял в людей, судьба счастьем уберегла его от такого греха, от ужаса вонючих французских окоп, гнилых трупов и мертвых взглядов бывших товарищей. Даже тут их пути и жизненный опыт не пересекались. И все попытки главы государства хоть как-то войти в чужое положение, дать свет их взаимоотношениям оказывались провальными. Маленький зверёк смело оборонял свою норку — единственное убежище, раскрыв которое ты преждевременно капитулируешь перед остальными. Хотя иногда в голову Трумэна забегала мысль, что эта холодная пропасть между ними может потихоньку сузиться. — Тогда я предлагаю нам скинуть пиджаки… В прямом смысле, Гарри, — президент президент застыл, ожидая чего-то от своего гостя. Трумэн осторожно глянул под стол — Рузвельт сидел на стуле, и ему нужна была помощью, чтобы перебраться на коляску. Гость быстро кинул пиджак и папку на стул, спеша помочь своему лидеру. Трумэн поддерживал его под руки, когда Франклин, опираясь на стол, пробовал встать. Хозяин кабинета приподнялся, пытаясь перенести тяжесть тела на ноги, осторожно выпрямляя их, но те предательски согнулись. Помогающий успел подхватить его, перед мгновением до падения, прижав к себе слабое тело. Президент в благодарность сжал его руку. Им пришлось потоптаться, прежде чем Франклин наконец уселся в коляску, и Гарри заметил, как тяжело он стал дышать от небольшого физического напряжения. Наверное, годы и вправду берут своё. Они уселись напротив друг друга, между камином и барным столиком, где блестела от огня янтарная жидкость бутылок. Пламя посылало приятное тепло, слабо освещая кабинет. Отличное место для уединения. — В отличие от других комнат Белого Дома, тут совершенно не холодно, — заметил Гарри и мысленно поблагодарил президента за совет избавиться от верхней одежды. — Согласен: за человека, установившего здесь это теплопроводное приспособление должна молиться вся страна, — выдвинул хозяин кабинета, указывая на пылающий пламенем камин, на что оба рассмеялись.— Я предлагаю продолжить наш откровенный разговор. — Если Вы желаете, — согласился Трумэн, не стараясь вернуться к деловому тону. — Но сначала я бы хотел Вам немного пожаловаться. Вы заметили, что так только покинули комитет «Трумэна» он стал терять свою хватку. — Его даже назвали в честь меня, как лестно со стороны оруженцев, — Гарри позволил себе смешок. Какие молнии из глаз кидали промышленники, какие гадости сыпали в его адрес. Они недовольно фыркали, покидая сенат, хотя слуга народа всего лишь выполнял всей гражданский долг, контролируя выполнения заказов для войны. — «Мы навсегда запомним этого упрямого сенатора» — жаловался мне один из ваших частых гостей, — Рузвельт как будто уловил ход мыслей собеседника, поделился с гостем некоторым жалобами своих «друзей». — Если они не забудут мою фамилию, это будет очень мило с их стороны. — Тогда я начинаю понимать, зачем они так обозвали Ваш комитет, — Франклин слегка качнул головой в сторону гостя. Гарри улыбался ему в ответ. Всё таки ФДР достаточно отзывчивый человек, умеющий задевать даже отдаленные острова чужих сердец. И если так пойдет и дальше… почему бы им не стать хотя бы хорошими коллегами? Разве бывший сенатор не заслуживает даже хорошо отношения к себе от партийной верхушки? — Мистер Трумэн, я предлагаю партию: Вы задаёте мне волнующий лично Вас вопрос, а потом, в свою очередь, отвечаете на мой? В воздухе повисла тишина. «Пустая прелюдия длилась недолго» — проскользнуло где-то далеко в сознании бывшего фермера, но тот всячески пытался остановить поток подобных мыслей. Теперь от камина исходило не тепло, а некий жар, и гостю очень захотелось потянуть галстук вниз, освобождая проход воздуха в лёгкие. — То есть у первого будет возможность афроншировать, — скептически ответил Гарри. Ему на мгновение показалось, что стены кабинета сдвинулись, пытаясь подмять под себя лишнее свободное пространство. — Не будьте таким воинственным, ставки у нас не высоки. Для полного удовлетворения представьте, что мы ведём обычное интервью, которое не выйдет за стены этого кабинета, —Франклин улыбался, будто собирается сейчас играть только на интерес. Его лёгкость осторожно пытались выманить прячущегося зверька из своего укрытия. — У Вас был полдник? — продолжал Рузвельт поворачиваясь к алкоголю и давая гостю паузу для размышления. — Нет, но я не голоден. — Не волнуйтесь, я просто сделаю более слабый коктейль. Когда высокий градус попадает в пустой желудок, он… — президент умолк, пытаясь подобрать более подходящую метафору. — Похож на раскалённую лаву, — помог ему Трумэн. — Да, Гарри, именно так, — на лице Франклина снова возникла мягкая улыбка, — Держите. Трумэн с благодарностью кивнул, аккуратно принимая бокал из чужих рук. Огонь в камине дрожал, и свет падал на мебельные преграды неравномерно. Иногда поленья издавали потрескивания, пытаясь противиться поглощающему их со всех сторон огню. Он окутывал жертву, не давая ей возможности выбраться из горячей западни, выдавливая тепло в помещение. Таким же образом выливался оттуда жёлтый свет. Гарри глупо вертел стеклянное изделие, будто водоворот жидкости в нем помогал собрать мысли. Он поднёс ёмкость ко рту, пригубив содержимое. Напиток был великолепным — президент явно знал толк в алкогольном деле. — Были времена, когда я умудрялся прятаться от матери, пытаясь смешать хоть какой-то коктейль, — Рузвельт тоже не оставил прекрасный напиток нетронутым, пропуская жидкость во внутрь. — Вы делали это не зря. — Но на её месте я бы хорошенько выпорол негодника, — и снова общий непринужденный смех. Трумэн давно заметил, что у главы государства была необычная способность уметь находить мосты к любому собеседнику, что позволяло ему долгое время уравновешивать не только разные крылья партии, но и настраивать на консенсус всех членов большой тройки. Он обладал необычным обаянием, умеющим даже силой голоса приковывать к радио миллионы американцев. Его аккуратная настойчивость, не приторная доброжелательность оттачивали интеллигентный шарм, окружавший лидера демократической партии и дававший ему необходимый паритет в баталиях. И как любой другой человек, умеющий проявлять симпатию, Гарри давно попал на этот крючок, хоть постоянно пытался доказать самому себе обратное. Трумэн сжал губы: ему в голову пришла не очень разумная, но давно тревожевшая лично его мысль. Наверное, он поступит опрометчиво, озвучив такие соображения, и обязуется ответить на подобное со стороны главы государства, но… сделав несколько вдохов, он всё же открыл рот. — Господин президент, что вы чувствовали… — наверное, этот вопрос можно отнести к разряду интимно-личных, но если уже они решили говорить на чистоту, то почему бы не рискнуть? В любом случае, хозяин кабинета заметно оживился, в одно мгновение вернув лицу рабочую серьезность, стараясь прислушаться к каждому произнесенному гостем звуку. — …Чувствовали, когда шли на выборы в те далёкие и мрачные тридцатые? Вы хорошо понимали, что такое переосмысление государственной роли в финансовом секторе… Я хочу сказать, что многие называли Вас чуть ли не коммунистом, за что и презирали. Это было нелегко, открыто объявить о «новом курсе» истеблишменту и избирателям, упорно его отстаивать. Да, это был тяжёлый вопрос. И когда Гарри договорил, он понял, что президент уже находится в своих мыслях. Всего за несколько мгновений тот стал похожим на мрачную карикатуру себя самого. Согнувшись и погрузившись в тень, этот человек, блуждающий по коридорам свой воспоминаний, напоминал Джона Андерсона Трумэна. Старик тоже любил уйти в мысли с бокалом дешёвого пойла, сидя у камина. Хотя Гарри раньше казалось, что тот находиться в царстве раздумий всегда. Слишком неторопливой и вдумчивой была фигура отца, напоминающая старую и грубую скалу; но даже эта благоразумная медлительность не уберегла его от разорения. Президент же, и так бледный от болезни, был похож на труп, который ради жестокой шутки усадили на кресло, пытаясь придать ему жизненный вид светом огня. Его морщины разошлись как трещины по белому лицу, добавляя в копилку жизни хорошую долю лишних лет. И только глаза выдавали в нем какой-то намёк на существование в реальности, в этой комнате, вместе с Трумэном. — Гарри, Я не знаю, как именно это описать, но всё же попытаюсь передать мои соображения на этот счёт, пусть и с небольшим лирическим отступлением. Понимаете, люди любого рода деятельности и положения, каждый день сталкиваются с выбором. От очевидного «идти ли сегодня на работу», до более ответственно «а что делать стране», и в этом вообще-то и заключается наш человеческий удел, в неком элементе свободы действий, — Франклин понемногу стал оживать, возвращая себе человеческий вид, выпутываясь из плена воображения. — И в том, что я выбрал этот путь не была только глупая случайность или мои заранее спланированные на несколько лет вперёд действие. Никто не знал, что будет кризис, как и я не знал, поможет ли моё лекарство больному. Я боялся не навредить ему, и ещё больше боялся остаться в стороне. Ведь было множество людей, которые поступили бы как я, или хуже. Я много раз ошибался, вводил и отменял один и тот же декрет несколько раз на день. И теперь, Гарри, я боюсь. Хоть война уже подходит к концу, а впереди нас ждет совершенно другой мир… Как просто, как искренне он произносил то, что может быть не рассказывал никому на этом свете. Да, Рузвельт тоже испытывал страх, но уверенно о нем говорил. Для того, чтобы признать свою слабость — нужно мужество, а у президента оно было. Именно поэтому он возглавил страну в тот мрачный период, когда всем казалось, что на штаты снизошла карма, за долгие и благополучные десятилетия. Гарри сжал губы, он скорее всего получил бы неодобрительный взгляд от Бесси, будь она тут, но даже её замечание не решило истинности одного факта: он сам бы никогда не смог так поступить. Гостю в какой-то момент стало некомфортно от некой близкой связи, которую президент негласно установил между ними посредством своего монолога. Но тот смотрел на своего подопечного с лаской, свойственной только родителю, или искренне привязавшемуся учителю. — Спасибо… — наверное, по лицу вице-президента, выраюжающему искренне чувства благодарности, можно было бы рисовать карикатуры. Но Рузвельт деликатно не обратил внимание на такую реакцию, лишь продолжил дальше беседу, пытаясь заглушить тишину. — Гарри, если честно, это был очень хороший вопрос. Теперь я понимаю, что годы работы в сенате не прошли даром, — президент радовался как дитя, у которого получилось сбросить с плеч тяжёлый портфель после нескольких часов долгого пути домой. И Трумэн почувствовал, как кончики его сжатых губ стали подниматься вверх. — Теперь Ваш черёд, — продолжая выражать благодарность, произнёс вице-президент.— Его резко охватило желание высказаться, стараясь оплатить лидеру партии той же монетой на проявленное за сегодня радушие. — Хорошо Гарри. — Франклин сделал глоток из бокала.— В тот день, в Чикаго, Вы всё-таки согласились. Даже моя ругань по телефону не произвела бы такого эффекта, если бы не «большие парни». Но Вы отдали себя им… Трумэн почувствовал, что его сдавили физически, по крайней мере воздуха в грудь стало поступать меньше, и всё тело стало подобием глиняной массы, небрежно застывшей в определенном виде, расплёстанной перед камином. Этот искусно разыгрываемый инвит будет ещё неоднократно всплывать перед его глазами, наводя чувство тошноты и отвращение к самому себе, политике. Это всё «большие парни», сам Гарри не позволил бы себе стать вице-президентом зная, что получает в руки ещё и пост главы государства. Это было низко, когда Ханеген, вызвав его «на ковёр», называл упрямым мулом, отчитывал Трумэна перед президентом по телефону, и как последний, виня бедного сенатора в возможном развале партии, бросает трубку. Тогда Гарри был сбит на пол, он утонул. Как болванчик, когда его дёрнули за ниточки, он пошел против здравого смысла, против популярного Уолеса, чьи сторонники готовы были разнести трибуну в пух и прах, громко выкрикивая айовские песни у штаба. Те несколько дней были единственными в его жизни, когда он не мог управлять своей судьбой, за него решали другие. Тогда Трумэн был просто тряпкой, прикрывающей левую течь на паркет власти в партии. Теперь же он ещё подонок, смотрящий, как на его глазах уходит великий человек, и сам готовится прыгнуть в его кресло. Он слишком слаб, как и всегда, чтобы противиться воли людей выше его. —… Почему Гарри? И он снова молчал. И не только потому, что вице-президент не готов был выкладывать все свои карты перед главой государства, хитро пытающегося маневрировать между «слишком левыми» и «трезвыми очевидцами» наступающего на пятки капиталистической системе коммунистам, но больше потому, что они люди совершенно разной масти. Разве может он, потомок великого Тедди Рузвельта, понять маленького человека из Миссури, волей рока попавшего в вице-президентское кресло? Всё в жизни Гарри приходило с опозданием. Он поздно стал солдатом, поздно женился, поздно попал в сенат. Трумэн не мог сознаться, но почему-то жгучие чувство вины обливали его с ног до головы. В один момент ему захотелось сжать чужую руку, то ли в знак извинения, то ли благодарности за долгое ожидание, но как только его пальцы коснулись чужой кожи, он отпрянул. Его холодные от волнения ладони вернулись в исходное положение, пытаясь ровно удержать бокал. Как мальчишка, он прятался за блестящими линзами очков. За свою жизнь Трумэн провел не одно слушание, не раз уходил от ответа, уводя слушателей в дебри словесности, но тут всё было иначе. Тут у него была свобода действия, мучительная возможность выбрать самому, как ему поступить. Рузвельт не давил на него, не заставлял отвечать прямо и сейчас. Гарри чувствовал, как его выворачивает наружу, молча преодолевая дверной проем, покидая злополучное место. Франклин дал ему возможность уйти, и поэтому раковина вице-президента закрылась окончательно. Холодный воздух вмиг окутал тело, пробивая лёгкой дрожью. Пересекши коридор поперек, Трумэн остановился, опуская пустой взгляд в сторону кабинета, из двери которого струился жёлтый свет. Как же тяжело было сказать перед президентом всего три слова: « я тоже боялся».