Дуэтом

Сложные отношения.

Цзянь всегда всё руинит и воспринимает это как часть характера, как философию и смысл собственного бытия, но, когда Чжэнси встаёт на колени и тихо просит

прекрати

впервые понимает это как проблему и разрушение. Они идут вдоль неровной линии берега, скользят по влажному песку босыми ногами и притворяются, что всё хорошо, прекрасно, светло и как раньше. У Чжэнси в дырявом кармане бомбера деньги на обратный билет, телефон на последних процентах зарядки, наушники и какие-то надежды, а у Цзянь И в руке за спиной привезённая заботливо друзьями зажигалка и воспоминания о новом имени и днях, когда ни в первой, ни во втором не было нужды. О днях, когда их с Чжэнси единила не только память, но и ощутимое-мягкое, настоящее, липкое на губах и тяжёлое — на дне живота, воздушно-искреннее в голове.

Сейчас оно тает и утекает в море, в рыхлом песке прячется,

обжигает остро восприятие реальности через призму искренности.

Чжань идёт торопливо, не попадается в ловушки света луны и осторожничает излишне, а Цзянь наслаждается заметностью, бредёт нарочито медленно и важно, любуется собой со стороны и мечтает затмить луну, когда под талию хватают крепко и говорят

береги себя

и в ответ выдыхает а как же, берегу. И всё равно ускоряется и с отчаянием за ладонь цепляется, идёт по следам возлюбленного, изнеженного городским воздухом и долгими часами в поезде у окна, и спросить боится, потому что за своего тела сохранность — не страшно, за лишний косяк в туалете перед занятиями тоже, а за то трепетное и слабое, что между ними осталось — слишком. — Ты поговорить хотел, — напоминает осторожно Цзянь и ластится, жмётся ближе. — Да, — соглашается Чжэнси и вздрагивает крупно, — это касается твоего пребывания здесь. На языке оседает пеплом и жжённой травкой: разговор намечается не из приятных. Путь по пляжу дальше проходит в молчании и взаимной недосказанности, апатии и ощутимой антипатии ко всему, что к предстоящему неизбежному конфликту близко, то есть: к словам, действиям, прикосновениям (с оттенком мне ты важен), к холоду (с оттенком былой ты), ко всему, что с друг другом было когда-то связано, и к подвескам из крышек — та же неприязнь, но трепетная. Потом песок на спине и в волосах, потом навалившийся Чжэнси с бегающими зрачками и горячими руками на теле, потом жалкое и честное

я не могу так больше

и плачущий Цзянь, прижимающийся к груди с отчаянием и потребностью, только ему ведомыми, только в его положении возможными. А потом обязательно выбор между тем, кто дорог, и тем, что дорого, ибо с двух сторон — зависимость, пусть только с одной — общепринято разрушающая, кто даст гарантию, что другая не принесёт тот же эффект? Лунная дорожка асимметричная, но волнующая, чарующая, особенная и памятная, потому что всякий раз, когда Чжань хватал за руку на перроне и тащил к интернату ближе, чтобы не влетело, чтобы отсутствие бедствия белобрысого не заметили, он ночью тяготел к пляжному спокойствию, какое в городе при всём желании не сыщешь. Он ласкал лицо дыханием и пальцами мягкими, напоминал о важности шёпотом и целовал-целовал-целовал каждый миллиметр (до чего слащаво) доступный губам, но сами губы — никогда, потому что между ними заключалось слишком много целомудрия и принципов. Потому что всё было какое-то слишком подростковое и невинное, идеализированное, ценное и важное, потому что несло смысл на те времена, что будут потом. Но сейчас, лёжа в мокром песке и сомнениях, они целуются глубоко и развязно, мокро и грязно, и Цзянь теряет всякий стыд лишь на секунду позже взволнованного Чжэнси, свободного в моменте от предрассудков и почему-то излишне тревожно-печального. — Ты под кайфом, — сообщает он измученно и отстраняется, за собой тянуться не позволяет, — снова. — Всего один косяк. — В этом и смысл, — настойчиво продолжает Чжань, — она не заканчивается, а лишь усугубляется. — Кто? Безмолвие длится дольше положенного. — Твоя зависимость. — Мне кажется, ты слегка утрируешь — здесь просто совершенно нечем заняться, вот я и… — …крадёшь таблетки и ловишь передозировку? Скоро на героин? Оповести меня, я хочу знать, чего мне ожидать. Этот предел они ещё не проходили, и Цзянь отшатывается, почти падает назад, но удерживается запястьями за сырость под ладонями. Чжэнси смотрит пытливо, со скорбью и почти хоронит остатки человечности внутри любимого. — Ты давно играл на гитаре? — невпопад спрашивает. — Да, — сознаётся Цзянь и прижимается лбом к коленям, отчего конец фразы доносится совсем глухо, — у меня ничего не пишется здесь. — У меня в городе тоже. Я… подрабатываю время от времени, но это совсем не то. Мне вы нужны. Мне ты нужен. Говорят, от любви до ненависти — один шаг; Чжэнси готов поспорить. Потребуется шагов восемь или девять, для точности лучше десять, но не одиннадцать — это путь к безразличию, а оно ещё хуже какого-то жгучего чувства к тому, кого раньше можно было звать робко и влюблённо. Чжань точно знает — он сделал шесть шагов. Шестой — только что. — Я не могу уйти отсюда, — шипит Цзянь, — и проблема даже не в заключении, она в моих мыслях. Они все крутятся-крутятся вокруг здешних порядков, и я слишком привык к ним, доверчиво обустроился на останках своей гордости, преподнесённой в жертву всепоглощающей машине мироустройства. Мне сказали — два месяца, и я повёлся, как грёбанный дурак, согласился принять условия почти внутривенно, чтобы через полгода понять, в какой тупик загнался. Мне сказали попробовать адаптироваться, но никто не сказал, что после этого я не выйду обратно, потому что только единицы в это “обратно” попадают. Только те, кто бросил вызов. — И ты не готов? Прибой достигает босых холодных ног. — И я не готов. Этого слишком много для меня, и травка, она… единственная, на чём я вывожу. Я не хочу наружу, но жизнь здесь становится неласковой, удушающей и ядовитой, и почему — непонятно, ибо раньше всё с каждым днём становилось лишь роднее и привычнее, а теперь то, что я легко принимал как данность, становится причиной раздора. Я не знаю, что мне делать. Прости. На жалобное прости Чжэнси всегда ведётся неосознанно и просто: прижимает дурную голову ближе к себе, оставляет успокоительный поцелуй (с оттенком я рядом) на виске и принимает тот же в ответ. Изнывает от болей в груди и желудке, отсчитывает минуты до прибытия последнего поезда и нерешительно просит: — Сыграй со мной дуэтом. — Что?.. — Веди меня в свою комнату, — он облизывает обветренные губы, — и играй дуэтом. Цзянь открывает рот в сомнении. — Ты просишь меня об этом? — Я не всегда понимаю то, что ты хочешь сказать словами, но всегда чувствую тебя через музыку. — А… что играть? — Не ты должен у меня это спрашивать. Тонкая полоска лилового виднеется за морским горизонтом и в отражении зеркала-воды. Цзянь поднимается неуверенно и кивает. — Placebo? — Placebo.

I would say I'm sorry

If I thought that it would change your mind

But I know that this time

I've said too much.