Волчий аконит.

Без своей волчьей натуры, с которой Энид жила всю свою жизнь, она стала быстрее уставать. Вначале девушка начала более спокойно спать, без скулёжа и активных телодвижений, а после задыхалась после пары кругов на стадионе, оставаясь наряду с не-оборотнями. Это удивляло всех. Но саму Энид данная ситуация пугала до чёртиков. Её кашель мог настигнуть в любое время. Особенно если рядом не было Уэнсдей. Синклер влипла по самые уши, и абсолютно не знала, что ей делать. Как ухаживать за человеком, которому противны чувства? Который полностью логичен и не позволяет своему чёрному сердцу вести по кривой дорожке эмоций? Энид едва ли не опускала руки, но умывалась, принимала душ и снова улыбалась вопреки всему. А ещё ловила взволнованные взгляды Йоко и Дивины, которые замечали изменения намного ярче, нежели остальные. — Ты заболела? — Уэнсдей отвлекается от своей пишущей машинки, оборачиваясь к гулко кашляющей Энид, что глотала цветки и кровь до того, как те решат выскочить. — Я… Может немного, — ещё более хмурый взгляд от Аддамс заставляет сердце сделать кульбит. Та встаёт и, пересекая середину комнаты, подходит прямо к радужной части Синклер. — Твой кашель отвлекает меня, — разумеется она не заботится об Энид. Разумеется проверка её температуры своей ледяной рукой и пронизывающий взгляд, изучающий слегка бледное лицо, это просто ради покоя в писательский час. Энид готова заболеть по настоящему, если это означает, что Уэнсдей будет так близко. Если она сама продолжит касаться её чуть теплого тела. — Странно. Ты прохладнее, чем раньше, — Уэнсдей отворачивается, не позволяя Энид увидеть, как глаза пробегаются по полу комнаты, будто бы там нарисована информация. — Просто… Слегка замёрзла? — Энид говорит то, что и так было ясно. А после сильнее натягивает свитер на свои руки, которые в последнее время были чересчур бледными и холодными. Едва ли не одного цвета с Уэнсдей. — Не знала, что оборотни так умеют, — она поворачивается обратно, щурит глаза и хмыкает, прочищая горло от неожиданного желания прокашляться. Но оно исчезает, когда Аддамс смотрит в глаза соседки. Странно. — А… Так я закалялась! Много времени провела под холодным душем и… И ещё не нагрелась! — врёт. Не особо качественно, но даже не краснеет. Возможно, попросту не может… Но Уэнсдей слегка кивает, принимая подобный ответ, а после отходит. Возвращается за свой стол, продолжая распространять по комнате металлический звук клавиш от машинки. Энид же, едва ли сдержав писк, тут же достает телефон, набирая Йоко: «Я боюсь, что Уэнсдей догадается! Я замёрзла и она думает, что я заболела! Могу к вам придти? С меня вкусняшки?!» Но Йоко молчит. Её уже больше часа не было в сети и Энид проверяет, не онлайн ли Дивина. Та же ситуация. Она тут же пишет Йоко снова: «Отбой! Я не буду вам мешать. Всего хорошего, боже, я догадалась. Это всё соседство с ходячим детективным агентством!» Она вздыхает, блокируя телефон и зевает. Укладывается набок, что стало теперь её любимой позой, и смотрит на прямую спину Уэнсдей, которая сейчас творила что-то явно мрачно-умно-ужасное. Всё в её стиле… — Я ощущаю твой взгляд. — Неправда, — Энид пытается соврать, но Уэнсдей резко оборачивается, заставляя оборотня уткнуться в заблокированный мобильный. — Глупая попытка. Я допишу этот лист и тебе не придётся прожигать мою спину. — Почему? Ты куда-то уходишь? — Энид садится на постели, с волнением глядя на подругу. Неужели в Неверморе снова что-то происходит? И Уэнсдей имеет какие-то зацепки? Боже… Было бы неплохо сейчас стать самой собой, чтобы точно помочь своему проклятию. — Нет. К сожалению, тут становится также тихо как в склепе, — она отвечает медленно, явно стараясь не сбиться с мысли, но резко выдергивает лист и, комкая, кидает в мусорку, тут же мрачно оборачиваясь к Энид, — учитывая, что ты не с Аяксом и не с другими друзьями, ты чего-то хочешь. Говори. Энид, как рыбка, молча открывает рот, часто моргая и глядя на Уэнсдей. Так вот о чем Уэнсдей… — Мы… Можем просто провести время вместе? В плане, я знаю, мы живём вместе, но… Что насчёт досуга? Может, расскажешь, о чём пишешь? Или покажешь? — Энид не качает ногами, как обычно. Энид напряжена и трет собственные прохладные пальцы друг о друга, стараясь успокоиться. Даже если Уэнсдей ей откажет сейчас, может… Ей что-нибудь светит потом. Не умрёт же она прямо здесь? — И всё? — Уэнсдей встаёт с места. Складывает руки на груди и продолжает изучать подругу. Вздыхает. Самую малость, — тебе грустно из-за Аякса? Я всегда могу обновить его прическу. И если захочешь, то пойдешь со мной. — Что? Нет! Уэнсдей, нет! Не надо! Он… Я сама инициировала расставание! — Прекрасно. Наконец-то я вижу в тебе жажду причинить боль не только в полнолуние. — Уэнсдей, — она уже думает ругаться, объяснять, почему та не права, но замечает, как уголки губ Аддамс слегка приподнялись, позволяя увидеть Энид лёгкую, но улыбку, — ты шутишь. О боже. Вау. Это было… Неожиданно. — Я часто шучу. Просто мой юмор слишком сложен для погрязших в соцсетях разумов сверстников. И не только. — О, это был ещё и комплимент, раз я поняла? — Возможно, я попросту дала тебе подсказку, — Уэнсдей отворачивается, стараясь взять своё лицо под контроль. Чертова Синклер с её милым лицом. Энид же медленно встаёт, подходя к подруге и укладывая голову ей на плечо. Уэнсдей даже не убирает и волчица старается оказаться чуть ближе, прижаться к возможно согревающей Аддамс. Наслаждаться временем с ней… Вот бы всегда касаться её, не боясь быть отвергнутой, не боясь, что это оттолкнет их друг от друга. — На тебя так полнолуние влияет? — Уэнсдей не двигается, лишь поднимает другую руку, проводя по волосам Энид, — надеюсь, ты не разломаешь нашу комнату. — О… Меня позвали на полнолуние. Оборотни же стайные ребята, так что… — Энид отстраняется, несмотря на приятное поглаживание, которое в обычное время могло явно показать её животную натуру. Да и в полнолуние Синклер явно бы стала ещё более верным щенком для Уэнсдей, внимая каждому слову. Но что-то подсказывает, что ей придётся попросту прятаться в комнате Йоко и Дивины, глотая кровь и цветы. Интересно, а ханахаки быстро прогрессирует? Раз она уже мёрзнет и, судя по бледности, теряет кровь даже без кашля, пока находится рядом с Уэнсдей, есть ли у неё время до полнолуния…? — Поняла, — Уэнсдей убирает свои рукописи в ящик стола, а после оборачивается к притихшей Синклер, у которой из уголка губ собралась капелька крови и скользнула по подбородку, вынуждая Аддамс резко оказаться рядом, тут же непонятно откуда взявшему платку убирая каплю, — тебе плохо? Ранена? — напугана. Глаза расширены, но Энид напугана ещё больше. Кровь… Она срывается в ванную, едва успевая закрыть дверь от Уэнсдей. — Энид! — Синклер же включает воду и умывается. Судорожно думает, что соврать, что именно сказать Уэнсдей, чтобы не свести своего любимого человека в могилу от волнения. Смотрит в зеркало, а после вздыхает. — Это… Это от клыков! Порезала щеку. Все в порядке, — врёт, вытаскивая сразу же неплохую такую веточку. Едва ли сдерживается от слёз, но отправляет её в канализацию, будто бы это уберет уйму её волнения. Она умывается прохладной водой, прочищая рот и выходит к Аддамс, что стояла у двери и прожигала в той дыру. — Всё в порядке. Я не собираюсь умирать, — она смеётся, но если бы не опыт улыбки на публику и более высокий уровень эмпатии Уэнсдей, Энид бы не удалось так ловко соврать. Умирать она не собиралась, поэтому влюбляла в себя соседушку как могла. — Я бы стояла дольше всех на твоей могиле, — так себе поддержка, но, зная Уэнсдей и видя, что та уходит едва первая порция земли касается крышки, это было… Значимо. — Уэнсдей. Всё будет хорошо, — она берёт подругу за руку и что-то в груди безумно сильно сжимается. Если бы Аддамс умела читать мысли, то в голове Энид обнаружила лишь единственную фразу, бьющую набатом «люби меня, пожалуйста». — Ты хотела досуг. Покажи что-то кроме тру крайма. И они смотрят какой-то летсплей на ужастик. И пока Энид, едва ли сдерживая дрожь (от холода, а не как думала Уэнсдей, что от страха), прижималась к подруге и подушкам, не протыкая их когтями (странно), сама ворон кривила лицо. — Пищит как девчонка. Ты вела себя в доме Гейтсов намного храбрее. — О да. Прячась за твоей спиной, — она шутит, но Уэнсдей ставит видео на паузу, заставляя Энид перевести взгляд на подругу, с вопросом приподнимая бровь, — что? — Глупо было полагаться на напарника, — Уэнсдей не умеет извиняться и говорить о том, что ей стыдно за тот случай. Что она лгала во благо своей какой-то невиданной цели. Что тогда боялась не только за свою жизнь, но и за ту, кого насильно спрятала за спину. — Напарница теперь имеет когти и клыки, — хмыкая, ибо в данный момент была намного слабее, чем когда-либо ещё. И даже не ясно, от аконита, что решил прорости в её лёгких, или от ханахаки в целом, — одна ты ходить не будешь. И я знаю, что ты не такая мрачная за всей этой чернотой. — Опасно говорить такое в момент, когда под моей подушкой серебряный нож. — Хотела бы — давно убила. Я много говорю. А твои персонажи такие же молчаливые? — Ты… Нет. Вайлет — да. Но люди окружающие её вынуждают меня анализировать людей вокруг. — О… Когда-нибудь ты ведь покажешь мне готовую работу, да? — Когда выпущу. Возможно ты получишь одной из первой. Для тебя обложка будет в шкуре какого-нибудь животного, — Уэнсдей смотрит в её глаза и Энид замечает там. лёгкий блеск. Кажется, девушка всей душой желает привнести Синклер подобный подарок. Мило… — Давай смотреть, — смущённо убирая волосы за ушко, Энид нажимает на пробел, стараясь погрузиться в атмосферу игры. Она засыпает. Даже уйма скримеров не могли удержать её. И Уэнсдей, которая замечает это почти сразу, выглядит несколько довольной. Личный волк под боком. Оборотень, способный разорвать человека одним движением плеча скрывается в такой невинной овечке. Восхитительно… Она переносит Энид к той на постель. А сама, взяв мобильный, уходит на балкон, зная, что Синклер в последнее время сложно разбудить. Экономит силы на полнолуние? Так ведь ведут себя волки? Она облокачивается об перила и смотрит на светящийся экран с именем своей матери. Ненавидит спрашивать что-либо у неё, но кто знает об Аддамсах больше, чем они сами? — Уэнсдей! Неужели моя любимая дочь решила порадовать мать звонком? Кто-то умер? — Мама, — она едва ли сдерживается, чтобы не закатить глаза. Но смотрит прямо в лицо Мортиши, — пока никто. — О… Тебя что-то тревожит да, милая? — подпирая голову одной рукой, пока в другой был бокал, Уэнсдей слегка кивнула, тут же видя ненавистную понимающую улыбку мамы, — волчица, да? — Проклятие Аддамсов. — О… Моя дорогая. Ты выкашляла свой первый цветок? — Уэнсдей хмурится. Что? Ханахаки? Так их проклятие попросту убивает, если отказаться от любви? — Нет. Я не больна. — О… Странно… Твой отец дарил мне алые, как кровь, розы каждое утро, утирая кровь со своих губ и оставляя следы той на моей руке, когда целовал… — улетая в воспоминания с нежной улыбкой, Уэнсдей чуть прочистила горло, возвращая Мортишу обратно, — ах… Он едва не умер, когда я смогла откашлять розу, раздирающую мою глотку из-за шипов. У тебя даже нет кашля с кровью, мой воронёнок? — Нет, мама. Если ханахаки нет, значит…? Я поняла. — Дорогая. Возможно, ваши чувства уже намного дальше, чтобы подобная болезнь просочилась в тела. Дискомфорта в груди тоже нет, когда она далеко? — Бывало. Раньше, — ответы даются тяжело. Если с Энид всё шло легче, то вот с матерью каждое слово приходилось действительно вытаскивать из себя клешнями. — Значит этап пройден. Твоё ханахаки прошло невесомо, потому что где-то глубоко ты знаешь, что всё взаимно. Когда ты планируешь признаться? Мы приедем и помож… — Дата скрыта от вас. И даже от Вещи. Вы не будете вмешиваться, иначе я сбегу. — Уже не сбежишь. Но я жду вас на кани… — Уэнсдей сбросила звонок и убрала мобильный в карман толстовки, оборачиваясь и видя сквозь витраж, как спит Энид. Значит, всё взаимно… Уэнсдей делит свои чувства и улыбку на лице лишь с растущей луной… Взаимно. Осталось выбрать день. Наверное, полнолуние. Она не позволит своему проклятию умереть. Только в старости, когда жизнь уже достаточно их замучает своими красками и этими бушующими эмоциями, что гоняют кровь по венам ещё быстрее.