La mia felicità

      Сеульский художественный музей — одно из самых лучших мест, куда можно прийти, чтобы удовлетворить свои духовные потребности. Жаль, что Хван Хёнджину это не нужно. Он вообще терпеть не может искусство: картины, балет, даже музыку — с определённого момента всё это начало вызывать отторжение, поэтому погрузился в свою работу, лишь бы не прикасаться к презираемому. Антоним к слову искусство — пошлость. И иногда работой, которой занимается мужчина, хочется обозвать именно этим словом.       Хван Хёнджин ненавидит искусство, но при этом раз в месяц обязательно приходит в Сеульский художественный музей.       Здесь почти тихо. Он бывал во многих музеях и картинных галереях: в Сеуле (само собой), Гонконге, Вашингтоне, конечно же, Париже и так далее, и так далее. Каждый музей страны, в котором ему удавалось побывать хоть раз, не оставался без внимания, не лишался хоть единого холодного взгляда или мимолётной безразличной улыбки. Ни в одном из них не было столь тихо. Сеул — большой город, это вам не какая-нибудь заброшенная деревушка на окраине Южной Кореи, это столица и крупнейший город этой Республики. Поэтому такая тишина, почти гробовая, исключая тихий шёпот посетителей и маленькие шарканья, здесь удивительна. Что ж, работа персонала воодушевляет.       Хван неловко выдыхает, присаживаясь на обитую красным бархатом банкетку. Напротив него картина: девушка и мужчина, прижавшись плечами друг к другу, мирно разглядывают жёлтую луну на тёмном полотне ночи. Хёнджин чуть прищуривает глаза. Видимо, пара сидит на деревянной лавочке на террасе у дома, рядом столик со стаканом и сбившейся скатертью. Столбики и потолок террасы обвивают плотные зелёные листья, а через приоткрытое окно в дом проходит прохладный свежий воздух.       Рядом кто-то садится.       — Красивая картина, не правда ли? — зачем-то говорит голос справа, но Хёнджин не спешит оборачиваться в его сторону. Просто кивает в ответ. — Как думаете, о чём она?       — О Боли, — кратко выдыхает Хван.       — Оу? — в двух буквах столько иронии, что это всё же заставляет взглянуть на собеседника. — Но разве на ней не Любовь?       — И где я ошибся?       «Ну что за интересная личность?» — с сарказмом думает Хёнджин, рассматривая незнакомца: тёмно-коричневые радужки наблюдают с насмешкой, выразительные губы изогнуты в издёвке, острый подбородок чуть вздёрнут вверх, словно показывая мнимое превосходство, несколько прядей длинных белых волос заплетены в тоненькие косички, но всё же первое, что бросается в глаза — пёстрая красная шляпа на голове, ниже так же ярко. Этот парень сегодня весь в кровавом.       — Довольно интересный выбор в одежде для галереи, не так ли? — Хван высокомерно выгибает бровь. Этот горделивый взгляд напротив не понравился бы ни одному человеку, Хёнджин относится к этому числу.       — Довольно интересный выбор в проведении досуга для человека, который картины не любит, не так ли? — в том же тоне отвечает ему незнакомец, гаденько улыбаясь. Ну что за змеиная напыщенность.       — С чего, по-твоему, мне не нравятся картины? — вежливое обращение в миг ушло, зато внешне холодная отстранённость вернулась на законное место: больше никаких улыбок, — даже наполненных презреньем — никаких доброжелательных слов. Хёнджин устало опирается рукой назад и чуть отклоняется, расслабляя спину.       — Я часто тут бываю. И тебя часто вижу, — так же не сохраняя и грамма уважения, мурлычет с заносчивой ухмылкой и повторяет движения Хвана. Их лица вновь на одном уровне. — И несмотря на то, что ты очень старательно пытаешься сделать вид заинтересованного в искусстве человека, ты всё ещё его не любишь и, возможно, не понимаешь. У тебя глаза не горят.       — О, — всё же брови случайно, совсем на долю секунды, удивлённо приподнимаются вверх, тут же опускаясь. — Зато у тебя, конечно же, горят.       Тот пожимает плечами, не спуская с миловидного лица хитрую улыбку. Хёнджин ждёт, что он скажет что-нибудь ещё, но встречает лишь молчание, поэтому быстро отворачивается, тут же теряя интерес к разговору.       — Знаешь, чья это картина? — не может угомониться голос. Хван закатывает глаза.       — Встретимся в следующем месяце, — своеобразно прощается он, не отвечая и не задавая встречный вопрос.       Хёнджин поднимается с банкетки, деланно отряхивая тёмные брюки. Не оборачивается, не кидает ни единого взгляда, просто уходит, почти молча. Незнакомец вроде бы говорит ему что-то вдогонку, но ответом служит лишь тихий стук удаляющихся шагов. Хван едва ли не чувствует спиной чужой колкий оскал.

***

      Хван Хёнджин ненавидит искусство, но при этом в памяти часто всплывает образ «кровавого парня» из Сеульского художественного музея.       Любому человеку, что бы он там ни пытался утвердить, всегда интересно послушать мнение о себе со стороны. И Хёнджину интересно, действительно ли так заметно, что картины не вызывают в нём восторга? Действительно ли этот незнакомец наблюдал за ним? Его мимикой, глазами, передвижениями? От этого становится даже немного жутко. Раз он так часто замечал его, то почему сам Хван ни разу не задерживал взгляд на ком-то, кто одевается в красное?       Этот парень был интересным.       К сожалению или к счастью, не настолько, чтобы Хван думал о нём днями и ночами, пытался нарыть на него информацию, долго глядел в потолок, размышляя, не пойти ли ему на следующий день в музей, чтобы попытать удачу и встретиться с ним, и так далее. У него были свои дела и работа, у него совершенно нет сил и желания думать об этом нахальном парнишке. Лишь в вечер того дня он думал о нём, и это был последний раз, ведь потом, погружаясь в рутину, не хотелось заполнять им голову.       Хван Хёнджин совсем забыл о «кровавом незнакомце».       До этого момента.       Весеннее утро приятно забивается в ноздри, заставляя окончательно проснуться, запах кофейных зёрен из ресторанов и забегаловок щиплет нос, так что он почти чихает, но вовремя берёт себя в руки. Приятный холодок окутывает лицо и ласкает алые локоны, руша причёску. Это почти идеальное утро портится вмиг, когда, проходя мимо какого-то очередного ларька, Хван случайно цепляет взглядом знакомое красное пятно. Слава богу, не в реальной жизни, но всё равно выходит неприятненько: в ларьке, на открытом уличном стенде с газетами, на обложке какого-то журнала изображён он. Хёнджин хмурится, подходит ближе, берёт его в руки.       — Что-то интересует, молодой человек? — обрадованная возможным покупателем, тут же подбирается девушка, сидящая внутри, и чуть наклоняется, выглядывая из окошка.       — Что это за журнал? — губы Хвана омерзительно искривляются, когда он листает страницы взад-вперёд, пытаясь найти какую-либо информацию, почему сюда поместили этого заносчивого подлеца.       — О, это журнал об искусстве. Вас интересует что-то конкретное? — она улыбается ещё шире, радуясь, что её не проигнорировали. Видимо, замечая, как взгляд Хёнджина вновь останавливается на обложке, она продолжает: — Знаете его? Это Господин Ли Феликс, в последнее время он часто приносит в Сеульский художественный музей картины своего родственника и неплохо на этом зарабатывает. Я сама интересуюсь искусством, так что наслышана.

Иногда у него такое ощущение, что все в его чёртовом окружении интересуются искусством, кроме него.

      «Знаешь, чья это картина?»       Что ж, Ли Феликс.       Хван иронично усмехается.       — И это стоит того, чтобы помещать его на обложку журнала? — девушка чуть стушёвывается под этим недоброжелательным напором, неловко поясняя:       — Картины, которые он принёс, внесли большой вклад в музей. Они действительно удивительны. И Министерство культуры очень благодарно Господину Ли Феликсу за то, что он достаёт из архивов эти древние картины. Удивительно, как хорошо они сохранились.       — Смех какой-то да и только, — морща нос, Хван кладёт журнал обратно, девушка окончательно расстраивается, жалея, что никак не смогла привлечь к покупке клиента, хоть тот и изначально был настроен недружелюбно. — Я куплю их все.       — В-все? — удивляется та, в замешательстве раскрывая глаза.       — Да, продайте мне каждый журнал, что у вас имеется с этим Ли Феликсом.       Кажется, эта девушка сорвала на сегодня куш.       Она даже как-то романтично вздыхает, пробивая ему каждый, наверняка думая, что Хёнджин какой-то сумасшедший поклонник, из тех самых, что скупают абсолютно все вещи, связанные с их кумиром.       Но сегодня вечером Хван Хёнджин сожжёт каждый журнал до единого в надежде, что утром у ларька около дома не появится новая партия.

***

      Двадцать пятое марта, а это значит, что конец месяца приближается. Первого апреля — о, как иронично, — он должен будет пойти в музей вновь.       Должен. Кому должен? Себе? Картинам? Художникам? Музею? Ему?       Коллеги и друзья знают, как Хван относится к картинам, но отчего тот продолжает ходить в галереи, непонятно было никому. Однако, кажется, теперь у него есть причина. Он вроде бы обещал тому незнакомцу, что они встретятся в следующем месяце, не так ли?       Тогда какого, мать его, чёрта, хочется спросить Хёнджину, он вновь видит этого придурка раньше времени, только теперь, к сожалению, даже не на обложке журнала, а в живую!       Он минуты две с приоткрытым от шока ртом тупо пялится в окно кафе, в котором сидит Ли Феликс, и не может сделать и шага в сторону. Некоторые пешеходы злобно шепчут, что он мешает им пройти, но он всё ещё не делает и шагу. Потому что ещё раз: какого, мать его, чёрта?!       Конечно, мир тесен, особенно если вы находитесь в одном городе, но не настолько, чтобы встретиться вновь, особенно в таком густо населённом городе как Сеул.       Раз. Два. Три. Именно столько раз моргает Хван, но этот парень, кажущийся наваждением, не исчезает.       Впрочем, возможно, нет ничего удивительного в том, что он встретил его, потому что кафе находится недалеко от музея. Что здесь Хёнджин делает — неважно, просто неважно. Случайно забрёл. По работе. Погулять хотел. Неважно. В любом случае, сегодня же он сожжёт последний журнал с изображением Ли Феликса и больше никогда не встретит его. Зачем он вообще оставил один экземпляр себе, если пообещал всё уничтожить?       Хван смотрит сквозь стекло ещё несколько мгновений, ожидая, что на него повернутся, но этого, конечно же, не происходит. Феликс, кажется, только слегка вздрагивает, будто чувствуя чей-то липкий взгляд, но не предпринимает никаких попыток найти его обладателя: продолжает себе спокойно пить свой напиток и сидеть в телефоне.       Хёнджин уходит. Ни к нему, естественно. Нечего ему тут делать. Он не желает ни видеть этого Феликса, ни тем более разговаривать. Он не нуждается в новых знакомствах, поэтому идёт прямо в противоположную сторону от кафе. Если им и суждено встретится ещё раз, то это будет в картинной галереи. Ни больше ни меньше. Только вот он видит его уже второй раз, а месяц ещё даже не закончился.

***

      Первое апреля. Солнцем, к сожалению, и не пахнет. Пасмурная погода не располагает к хорошему настроению, а серое небо и вовсе нашёптывает всем людям вокруг, чтобы они сегодня оставались дома, под одеялом, где точно будет теплее и уютнее, чем на холодных улицах Сеула.       Хван просыпается и встаёт с постели — кое-как, доходит до ванной — в таком же состоянии. Красное пятно неприятно маячит перед глазами, когда он готовит себе завтрак, имя «Ли Феликс» раздражённо отдаётся в сознании, когда он смотрит утренние новости про искусство, а скользкие тёмно-коричневые глаза словно следят за ним за окнами, когда он одевается на выход.       Хлопок двери. Звон поворота ключей. Тяжёлый вдох и…       Шаг. Один. Второй.       Сегодня почему-то каждый из них делать сложнее, чем когда-либо.       Не хочется. Не хочется. Не хочется.       Но.       Третий. Четвёртый. Пятый.       Шагать легче. В этом нет ничего страшного. Он идёт как обычно: сначала проходит мимо ларька возле своего дома, краем глаза привычно цепляет тот самый журнал и ярко улыбающуюся ему девушку-продавщицу, которую он игнорирует, потом доходит пару метров до забегаловки и берёт там бутылку холодной воды. Сегодня она точно понадобится. Возвращается обратно, но идёт серыми грязными улицами, лишь бы не попадаться вновь на глаза той девушке, или чтобы самому не увидеть то самое.       Спокойно выдыхает, садится в машину, заводится. Нет ничего страшного в этой встрече. Кто вообще сказал, что Ли туда придёт? Может быть, и зря Хван так нервничает.       Двери. Ничего необычного. У него нет ощущения, словно он входит сюда впервые, потому что, боже, конечно же, нет, он входил сюда уже десятки, сотни, тысячи раз. Он знает наизусть каждый коридор этого музея, знает, где и какая картина висит, с ним как с родным здоровается весь персонал, а билет на посещение уже давно покупает по скидкам.       У него нет ощущения, словно он входит сюда впервые, однако между последним разом и этим есть одна большая разница — Хван чувствует, что его ждут. Что теперь у него как будто есть цель, по которой он пришёл в эту галерею.       Поэтому он заходит.       Неспешно покупает билет, отдаёт верхние вещи в раздевалку, открывает бутылку воды и делает неловкий глоток. Он не несётся сломя голову к той самой картине, где встретил Феликса, разумеется, нет. Он спокойно проходит по знакомым коридорам, рассматривает одну картину, потом другую, ищет новинки.       Но всё ближе приближается к нужному — ироничная усмешка — залу. И на секунду прикрывает глаза, прежде чем войти. Вот сейчас он войдёт и… будет что? Что поменяется от того, увидит ли он Феликса на бархатной банкетке или нет? Люди вдруг замрут навсегда? Планета сойдёт с пути? Вселенная разорвётся? Наступит конец света? Правильно, ничего из этого.       Именно поэтому он поднимает веки.       И встречает насмешливый лисий прищур шоколадных глаз.       Хван Хёнджин ненавидит искусство, но при этом раз в месяц обязательно приходит в Сеульский художественный музей.       И к этому удивительному «кровавому незнакомцу».

А за окном выходит солнце.