Вкус любви

Добрые вечера выдаются редко. Особенно редко — в таких местах, где глушь, где постоянно идут мелкие холодные дожди, а под ногами чавкает грязь, где в ночи воет в несколько глоток какая-то тварь… Но это всё потом. А сейчас Ви́тур стоит на коленях, уложив голову на колени Хозяйки, и чувствует себя самым счастливым существом в этом мире. Тонкие пальцы снимают с волос шёлковую ленту, зарываются в рассыпавшиеся белые пряди. Хозяйка сегодня на диво спокойна: руки не дрожат, бесценный гримуар лежит рядом с ней на кровати, а не прижат к телу, да так, что и не оторвёшь, шёпот ровен и спокоен. Ви́тур слушает мерное биение её сердца, и нет слаще звука для него. — Хороший мальчик, — мурлычет Хозяйка, и от этих слов Ви́тур готов растаять. Впрочем, грань между такой лаской и «мерзкой псиной» почти неуловима, так что он предпочитает ничего не делать, снова отдав себя на волю её, карающей и дарующей милость. — Кто был хорошим мальчиком, кто убил того мерзкого паладина? — его тянут за волосы, поднимая голову. — Я, Хозяйка. — Он не противится, пусть делает, что хочет, только бы не уходила, не бросала его одного снова. Очки поблёскивают в неверном отблеске свечи. Ему не нужны, но раз Хозяйке так нравится… — Умница. — Его слабо хлопают по щеке, отпускают волосы. Можно лечь обратно. Ткань платья такая мягкая… — Ты не подводил меня последнее время. Знаешь, что это значит?.. — недовольная повисшей тишиной, она дёргает его за волосы. В этот раз больно. Он мгновенно вскидывает голову, смотрит с тем же обожанием. — Я повторяю вопрос. Что это значит? — Я заслужил ваше снисхождение, Хозяйка. — Дёсны чешутся в предвкушении. А теперь замереть. Не показать малейшим движением, что он этого ждёт, не дать ей повода себя оставить. Может же, даже за отсутствующий проступок. Встанет, скинув голову с колен, и уйдёт, кинув на прощание: «До следующей встречи — ни капли». И всё. Поняв, что слишком задумался, он даже немного поспешно добавляет: — Но всё на волю вашу. — Надо же. — Он любуется её улыбкой, белыми выглядывающими зубками. — Какой хороший. Тонкие пальцы бесцеремонно раздвигают губы, лезут ему прямо в рот. На одном из них — еле заметный порез, и Ви́тур еле-еле держится, чтобы не попытаться его углубить. Это же просто: сжать тонкое запястье, да так, чтобы кости захрустели, и впиться зубами. Клыки острые, они… «Не сметь!» Крик в голове и фантомный удар плетью успокаивают мгновенно. Он лишь тепло выдыхает на пальцы, а спину колет маленькими иголочками. Не думать. Она твой бог, она даёт и отбирает, и помыслить не смей о таком кощунстве! — Что, пёсик решил оскалить зубки? — От её смеха температура в комнате, кажется, снижается. Под юбкой взбудоражено шевелятся щупальца. — Может, мне уменьшить их количество, а? — Пальцы с силой сжимаются на левом верхнем клыке. Хозяйка дёргает зуб, а у Ви́тура от боли звёзды перед глазами. Молчать, молчать! — Знаешь, так крепко сидят… — Дёргает ещё раз. Кажется, слёзы всё-таки потекли: мир начал терять чёткость. — О Древний, смотри на чудо: псина умеет плакать! Держаться. Держаться. Настроение Хозяйки переменчиво: то пнёт, то приласкает. Ни звука. Становится тихо, слишком тихо. Так тихо, что громко: оглушающе бьётся её сердце, она шумно дышит, шурша тканью, возятся щупальца, ногти с ввинчивающимся в уши звуком царапают по эмали. Он знает — она тоже слушает. Ждёт всхлипа, ждёт скулежа, ждёт любого звука его поражения. Через долгие двадцать ударов сердца она всё же его отпускает, гладит по голове, вытирая пальцы о волосы. — Хороший мальчик. Даже когда проказничаешь. — Она коротко касается нижней челюсти, и Ви́тур сразу же резко закрывает рот. Неприятно лязгают друг о друга зубы. — Знаешь, если бы не твои заслуги, я бы оставила тебя без награды. Но за то, что ты мне так помог, ты заслужил. — Холодный палец касается кончика носа, сползает к губам. Он оставляет короткий, целомудренный поцелуй на подушечке пальца. Хозяйка улыбается самым краешком рта, медленно подносит этот же палец к своим губам, касается губами подушечки. Ви‌тур завороженно смотрит на неё, в особенности на ряд маленьких пуговок-жемчужинок, яркими точками выделяющимися на тёмном рукаве. Под рукавом — тонкое запястье, которое он может обхватить двумя пальцами, по фарфоровой коже яркими синими дорожками бегут вены, а в них — густая, тёмная, ни разу не голубая кровь. Жидкая жизнь, остро пахнущая железом. Её кровь есть амброзия, божественный нектар, к источнику которого лишь он может прильнуть. Интересно, чем сегодня пахнет её кожа? Наверное, как обычно, слегка влажными камнями, солоноватой водой, смешанными с её естественным запахом. Хозяйка не использует духи в такой глуши, незачем, не для кого. Да и недостойно это место любых лишних усилий. Ви́тур медленно вдыхает и выдыхает. Не трогать без разрешения. Полностью подчиняться. Защищать до последнего вздоха. — Хороший голодный мальчик, — мурлычет Хозяйка, медленно расстёгивая и закатывая рукав. В полумраке комнаты светлая кожа словно сияет. — И такой послушный, ждёшь команды. Хорошо отцовские слуги тебя выдрессировали. — Она резко прижимает запястье к его губам. Витур мгновенно каменеет. Хищник внутри не подаёт признаков жизни: нельзя без приказа! Нежная кожа бархатом ложится на шершавые потрескавшиеся губы, пахнет немного сыростью, немного солью. Бьётся на губах чужой пульс, кажется, даже слышно, как течёт кровь. — Единственный внятный поступок моих родителей. Пей. — Запястье прижимается к губам сильнее. — Можно. — Будет совсем не больно, Хозяйка, — еле слышно шелестит он, невесомо целует запястье. И резко впивается клыками в руку. Они легко проходят сквозь кожу, сквозь плоть. Вена слабо бьётся, словно просится под клыки. И как он может отказать? Прорезается не слишком толстая стенка и сама жизнь течёт ему в рот. Отстранившись на долю секунды, он накрывает свежую рану ртом. Тёмно-бордовая густая кровь медленными толчками течёт ему в рот. Ви́тур гладит укус языком, слизывая и размазывая капли крови, жадно глотает текущую жидкость. Он словно может заглушить ей терзающий вечный голод, только она сможет его по-настоящему насытить. Божественный источник. Хозяйка тяжело дышит, кажется, в дыхание вмешивается тихий стон. Им обоим хорошо от этого единения, ближе не стать уже ни с кем. В комнате пахнет железом, пара капель течёт по подбородку Ви́тура, угрожая упасть на пол. Ещё, как же нужно ещё!.. Он пьёт, пьёт, пока ему позволяют, стремится, чтобы этот вкус остался с ним как можно дольше. Он давно сбился с ударов сердца, по которым считает время, потерялся в чужом дыхании, чужом запахе, чужом вкусе. Но даже так чувствует движение губ, и лишь потом слышит приказ: — Хватит. С влажным звуком он отстраняется от окрасившейся алым кожи. Нет сожалений, нет досады, что отлучают так скоро. Лишь благодарность — позволили прильнуть, хоть на минуту к источнику. Сейчас быстро: пока Хозяйка основанием ладони зажимает всё ещё кровящую рану… Не отвлекаться! …достать заранее свёрнутую чистую ткань и длинный шёлковый бинт. И туго-туго забинтовать. На такой же белой ткани сразу проступают тёмные красные пятна. Скоро прекратят. Ви́тур тяжело дышит, скалится окрасившимся ртом. — Хороший мальчик. — Хозяйка проводит пальцем по его губам, собирая пару капель своей же крови. — Такой послушный. Она медленно облизывает пальцы, лукаво смотрит на него. За лукавостью этой спрятан приказ. И приказа Хозяйки ослушаться он не может. Быстро приносит из соседней комнаты уже слегка остывшую воду в неожиданно изящном тазике, пристойного вида, но явно не новое полотенце. Смочив полотенце, бережно стирает уже подсохшую кровь с кормившей его руки, заодно проверяет повязку. Пятна на ткани крупные, но больше не растут. Добрый знак. Хозяйка лениво шевелит тонкими пальцами, устало прикрывает глаза. Ему бы тоже сейчас отдохнуть — от её крови он снова чувствует себя живым. С обычными, человеческими потребностями. Но она всегда на первом месте. Она и только она. Ви́тур уносит тазик, отмывает кровь с себя, пока розоватая вода не перестаёт становиться темнее. Жалко тратить даже такие мелкие капли, но ничего не поделать. Очистив себя, он выходит к Хозяйке и, дождавшись еле заметного кивка, кланяется, после чего спускается на первый этаж таверны. Единственной пристойной в этой глуши… Да и то, пристойной потому что единственной. Он берёт у владельца таверны заранее оплаченное вино, идёт на кухню, игнорируя окрик за спиной. Остановить, однако, его не пытаются. На кухне он греет вино, вспыпает в него особые специи, помогающие восстановить тело после кровопотери. В запахе возникают острые нотки, от которых хочется чихнуть. Добавляет и несколько ложек исцеляющего зелья. Навряд ли оно сработает, но ему самому для себя так спокойнее. С кружкой горячего вина возвращается в комнату… — Назовись. — Смотрит испытующе, с вызовом. Над рукой клубится почти сформировавшееся заклинание. Одна ошибка — и всё. — Ви́тур Тарак, Хозяйка. — Ви́тур наклоняет голову. Сейчас главное — не волноваться. — Телохранитель продолжения крови дома Шварцхорн. — Клыки. Он послушно открывает рот, тихо шипит. В зубном ряду отчётливо выделяются клыки на обеих челюстях. — Дальше. Снова кланяется, ставит чашку на пол. И за пару резких движений стягивает с себя рубашку. На спине, под лопаткой — клеймо. Герб рода Шварцхорн, с отличительной деталью: клеймо было не слишком ровным, поэтому один рог оказался глубже, чем другой. Хозяйка успокаивается, слышно по дыханию. — Это ты. Хорошо. Он подносит ей кружку. За силу Хозяйке пришлось платить. Она кричит в кошмарах каждую ночь, не в силах проснуться, а таким маленьким проверкам подвержен каждый, кто хочет иметь с ней дело больше одного раза. Не страшно. Кружка медленно пустеет, а разомлевшая от вина и слабой кровопотери Хозяйка сползает всё ниже и ниже по подушке. Ви́тур не может не любоваться ей. Совершенная. Он забирает из рук почти пустую кружку, отставляет в сторону. — Охраняй мой сон, — шепчет она. — И убей каждого, кто дерзнёт на него посягнуть. Хозяйка засыпает быстро, не сменив одежду. Хрупкая рука свешивается с кровати, и Ви́тур позволяет себе единственную за сегодня вольность. Он садится рядом с кроватью, хитрым жестом призывает колдовское оружие… А потом чуть наклоняет голову, чтобы тыльная сторона кисти касалась щеки. Завтра они снова расстанутся, и лишь покровители знают, когда они встретятся вновь и встретятся ли. Но завтра будет завтра. А сейчас есть сейчас.