Чувства

Пальцы неосознанно перебирали стебельки. Вьющиеся, прямые, ороговевшие. Как только растения не научились приспосабливаться к окружающим условиям. Например, низшие растения, те самые водоросли, не имеющие вегетативных органов, вовсе легко увидеть на обычных деревьях. Да, они просто растут там в особой симбиотической форме, называемой лишайником. Пармелия, аспицилия, цетрария. Сенку плохо разбирается в лишайниках, однако названия основных и тех, что можно употреблять в пищу, помнит. И это всегда может пригодиться. Особенно, когда ты живёшь в каменном мире, мире, утерявшем всю технологичность и вернувшемся на парочку миллионов лет назад. Это чертовски полезно! Пальцы прикоснулись к одному из лишайников, находящихся на стволу плодоносящей сливы. Он был сухой на ощупь, будто бы и не живой, но на самом деле в этом хрупком тельце заключены одноклеточные водоросли и гифы гриба, которые слаженно работают друг для друга. Естественный отбор заставил их сдружиться. Хотя звучит смехотворно. Как грибы и растения могут дружить друг с другом? Они же не люди. Опять мысли ни о чём. Сенку грузно выдохнул воздух из груди, направляя уставший взгляд вперёд и вглядываясь в мир вокруг. Всё было розовато-оранжевым, темнеющим вдалеке, но таким мягким и нежным рядом. Лучи направляющегося за горизонт светила поглаживали кожу словно чьи-то добрые руки. Они ласкали розоватые щёки и нос, плавно очерчивали повисшие черты шелковистым теплом, отдавали бледнеющей и сереющей от наступающей ночи коже последний свой всплеск энергии. И Сенку пытался двинуться так, чтобы ощутить эти руки чуть отчётливее, но они каждый раз фантомно ускользали в волосы или прятались за высоким воротником, явно не желая быть пойманными. Наверное, это странно. Да, очень странно, Ишигами Сенку. Ты всё чаще начинаешь задумываться о чём-то ненаучном, слишком далёком и метафорическом. Почему внезапно электромагнитные излучения, воспринимаемые человеческими рецепторами, стали похожи на приятные ладони? Почему весь мир вокруг словно меняется? Почему ты снова и снова начинаешь дожидаться наступления сумерек, чтобы поглядеть на вальсирующие звёзды? Они же даже не двигаются. Почему красивый закат вызывает такое бурление в груди? Иногда кажется, будто внутри происходит реакция щелочного металла с водой. Он бурлит, носится из стороны в сторону, врезаясь в рёбра, и обжигает непрестанно бьющееся сердце, обливающееся горячей кровью. То в левое предсердие, то в правый желудочек. Сначала кровь артериальная, потом венозная. Почему до пушистых облаков невольно хочется докоснуться, хотя разум сознаёт, что они вовсе и не пушистые, что это просто скопление испарений, ничто иное? Почему разум так пустынно скачет с одного на другое, мешая сосредоточиться на расчётах? Почему… Душа так тоскует? Сенку не верит в существование души, но изредка это слово, всё же, проскакивает в голове. Оно настолько искусственное и фальшивое, насколько только возможно. Души не существует. Все поступки человека и его мысли — чистая психология, которая всегда поддаётся тем или иным установкам, а если и не поддаётся, то значит, что проверяемый человек болен. Например, у горилл проявляется весь тот спектр эмоций, что и человека, так почему человек имеет душу, а горилла нет? Что вообще такое эта душа? «Белый огонёк внутри»? Нет у человека никакого огонька внутри, патологоанатомы знают точно. «Внутренний мир»? Внутренний мир человека это пищеварительная, выделительная, сердечно-сосудистая, половая, иммунная и другие системы. «То, что будет путешествовать после смерти»? После смерти будет ничего. Если нет души, значит нет ни Рая, ни Ада, ни перерождения, ни вообще любого другого варианта жизни после смерти. Сенку всегда корит себя за мимолётную глупость, когда упоминает в голове эту псевдосоставляющую человека, но сейчас мысль будто пролетела мимо, оставшись незамеченной. Спелые, уже гниющие среди высокой травы и разносящие сладковатый запах по воздуху плоды сжимаются под поступью кожаных ботинок. Опять в голове скачет что-то не имеющее особого смысла. Сенку в последнее время стал на себя не похож. До окаменения жизнь казалась в разы легче: учёба, эксперименты, сон, лёгкое общение с Тайджу и Юдзурихой, гордость за папу в космосе. А сейчас всё стало как-то… Запутаннее что ли? Нет, не то чтобы запутаннее, Сенку хорошо понимает происходящее вокруг и легко приспособится к любым условиям, если ситуация того потребует. Жизнь пугающе меняется, но меняется не снаружи, а внутри. Учёный не теряет рассудок: все полученные за жизнь знания всё ещё аккуратно расставлены в голове по полочкам, но среди них то и дело мелькают беглые незнакомцы — чувственные думы. И эти думы настолько разнообразны, что напряжённые руки вечно берёт неосознанный холодный тремор. Остальные изменений не замечают, но Сенку сам слишком часто ловит себя на нелепых мыслях. Он меняется. С бешеной скоростью меняется. Снаружи ничего особенного: гордая улыбка и вечно довольные глаза — а внутри то жар, то холод, что-то томное и непонятное. Хочется разобраться в самом себе, но времени на это нет, да и сам учёный никогда подобной рефлексией не промышлял, поэтому и не знает, с чего начать. Сенку строит, он сильно устаёт, но продолжает строить цивилизованный мир. Он отдаёт самого себя на растерзание науке, забывая о том, что внутри что-то должно быть. А это что-то так жалобно скребёт там, под кожей, раздирая слизистые оболочки и мешая дышать. Сенку замечает за собой много лишних нелогичных движений: долгие взгляды на людей рядом, задумчивое ощупывание оборудования, беглый прикус нижней губы, когда что-то не получается, накручивание жёстких волос на палец во время работы, вечные вздохи наедине с собой и эти чёртовы движения грудной клетки. Не верится, что она всегда так высоко вздымалась. Эти психологические метаморфозы до невозможности пугают. А ведь уже завтра пора отправляться в Америку. Совершить на Персее второе дальнее мореплавание и разыскать нужную для создания оживляющей жидкости кукурузу. Сам факт скорого отправления не даёт покоя. Сенку мучают вопросы. Каков шанс того, что они успеют? Примерно двадцать три процента. А если не успеют? Тогда придётся ждать год. А что будет, если они провалятся с добычей? Тогда будут пытаться до того момента, пока не получится, сколько бы времени это не потребовало. А что если… Он провалится? Что если Сенку сделает что-то не так из-за своего состояния? Что если он ошибётся хоть раз? Тогда всё пойдёт крахом. Да. Точно полетит в Караганды! И прощай, цветущая мечта. Мечта… Откуда опять? Почему они снова лезут изо всех закромов, лишь бы заставить сердце изнывать взаперти клетки из рёбер? Плоды закончились, ведь Сенку прошёл мимо диких слив, покидая путы ломких ветвей, цепляющихся за волосы, и выходя на открытое пространство. Сладковатый, вяжущий запах всё ещё преследовал рецепторы на слизистой в носу, заставляя время от времени останавливать дыхание, чтобы не чувствовать его. Слишком приторный. Хруст подсохшей травы угасал, когда Сенку продвигался вперёд, но на смену ему приходил шелест песка. Микроскопические камни оксида кремния и некоторых примесей влетали друг в друга, издавая скромный шёпот. Они словно шушукались друг с дружкой в алом шёлке остужённого воздуха. Шшш… Каждый малейший стук раздавался в голове шероховатой поступью. По спине прошлись чуткие мурашки, из-за чего шею хватил небольшой ожог. Стало жарко, пусть наступающие сумерки предзнаменовали прохладную ночь. Когда Сенку направил взгляд вперёд, преодолевая последнюю зелень перед собой, голову захватил тяжёлый, но такой же шуршащий звук. Именно что тяжёлый. Волны, создаваемые ветрами на воде, всегда были такими тяжёлыми и хлёсткими. Капли словно хлысты соприкасаются друг с другом, всегда выдавая необъяснимо грозный, но влекущий человека к себе звук. И именно, что влекущий. Как Сенку и ожидал, он был тут. Его ломкие волосы игрались с порывами молекул воздуха. Интересно, какое примерно количество кислорода в литрах уже прошлось по кератиновым отросткам? А сколько азота? Сложнее всего будет высчитать углекислый газ: его содержание в воздухе менее одного процента. Сероватые длинные пряди отбрасывались в сторону, обнажая блестящую бронзой под светом красного небесного пятна щёку. Изящная шея; кажущаяся большой под объёмной одеждой прямая спина; покрытая ближе к земле песком грязно-фиолетовая ткань, что приобрела ярко-пурпурный оттенок из-за нынешнего освещения; сомкнутая поза, в которую согнулось стройное изворотливое тело, и редкие, совсем не имеющие последовательности узоры, создаваемые расслабленной рукой на песке. Выглядит весьма беззаботно, будто этот человек пришёл сюда просто так — посидеть да подумать о том, о сём. Но, нет; зная Асагири Гена, Сенку никогда бы не хватался за первое сложившееся впечатление. Пусть физические трюки менталиста всегда пусты и легко разоблачимы, психологические фокусы его действуют совсем по-другому. Всегда точно и на поражение, настоящий профессионал своего дела. Ген уже не раз помогал на протяжении всего их с Сенку товарищества, за что язвительный язык невольно начинает колоть, когда так хочется назвать чужое дело «гнусным». Быть может, когда-то давно, когда каждый боролся за выживание в капиталистическом постиндустриальном, а не каменном мире, Ген и был гнусной картинкой, рубящей бабло на продаваемом лице и умении говорить. Хотя насчёт этого Сенку не уверен. Он мало что знал об Асагири Гене перед окаменением, чем не может похвастаться и сейчас. Учёный делал поспешные шаги, приближаясь к одинокой фигуре, что маячила почти у самой бурлящей воды. Шипение пены и солёный запах возбудили рецепторы, заставляя слегка сожмурить глаза. На ресничках повисли мелкие капельки слёз, появившиеся из-за раздражения слизистой. Что Сенку знает об этом человеке? Кажется, будто бы и ничего, и всё одновременно. Ничтожно малое количество содержащих информацию разговоров и бесконечно большое количество говорящих взглядов. Сенку сбился со счёта ещё тогда, когда в первый раз оказался в своей обсерватории. Глухое молчание, чёткая улыбка, и эти блестящая глаза. Они вечно молвят о чём-то сложном, и это что-то пытается просочиться сквозь плоть и кровь к са́мому сердцу учёного, заполняя собой все мельчайшие сосудики. Становится тепло, даже душно, а после начинает прихватывать снизу, и снова внутри раздаются тягостные скребки. Сенку смотрит точно так же, как и Ген, сам не понимая почему. Ещё несколько шагов. И вот учёный стоит совсем рядом. Менталист не сдвинулся ни на миллиметр, будто бы не слышал того, что кто-то подошёл к нему. Заинтересованный взгляд Сенку пал на чужое лицо. Пока он стоит на месте, есть две секунды, чтобы снова осмотреть знакомые черты. Ген положил подбородок на колени, поджав свои бедренные кости к туловищу. В сгибах одежда интересно сминалась в замысловатые узоры, прячущие под собой правую руку, левая всё ещё пыталась вычертить что-то на пляжном песке. Тонкий, переливающийся закатной палитрой взгляд был направлен в туманную даль кричащего горизонта. В живых глазах отдавались совсем не сокрытые чувства, Ген не притворялся в моменты уединения. Вообще, Сенку лишь несколько раз видел менталиста в пустых местах наедине с самим собой, и сейчас учёного привела сюда простая случайность. Пусть в голове и было так называемое предчувствие, сообщающее об подходящем времени для разговора. Сенку застыл на месте. Приподняв брови, он вперил всё своё внимание в изучение той части чужого лица, что была ему доступна, пока прошедшие двадцать секунд изучающей тишины вместо двух не были прерваны Геном: — Чего ты стоишь над душой, дорогой Сенку? — менталист легко усмехнулся, после похлопав ладонью по остывающему песку рядом с собой в приглашающем жесте. Учёный обратил внимание на то, что обувь Гена лежала рядом с ним в стороне и была стянута она весьма безобразным образом, будто наспех. Ороговевшие ноги были спрятаны в щекочущем песке, приятно проходящем между пальцами. Тело снова охватили мурашки. Голос Гена словно смешивался с шуршанием волн, превращаясь в единое целое. Такой звонкий и задорный тембр показался сейчас скорбно-горячим, о чём-то жалеющим и обречённым. Сенку привычно почесал мизинцем ухо перед тем как сесть, но позже плюхнулся рядышком, в четырёх сантиметрах от свободной руки менталиста. Непосредственная близость не имела особого значения: она не вызывала ни дискомфорта, ни резкого всплеска удовольствия, вызывающегося выделяющимися гормонами. Дальше последовала тишина. Кроткая, гнетущая. Чем дольше Сенку смотрел в чужие расширенные зрачки, тем больше внутри начинало всё переворачиваться: внутренности дрожали, буквально все потроха перепутались между собой, и клетки будто перестали выполнять свои функции полноценно, вызывая в голове полнейший хаос. Смотреть было больно, захватывающе и услаждающе одновременно. Всё под кожей царапалось, жарилось; губы сухо заалели, чуть приоткрываясь в непонимании, а брови всё ещё висели высоко-высоко, создавая морщинистые складки на потном лбу. Сенку ничего из происходящего внутри не понимал. Он просто смотрел без устали, смотрел без объяснимого смысла, вникал подолгу взглядом в чужие глаза. Учёный словно пытался докопаться чрез слой коры к ядру, сокрытому внутри Гена, но боялся взяться за лопату своими трясущимися руками. А сердце разилось едкими веществами. Обжигающая магма плавила внутренний эпидермис, прожигая мышечные ткани. — Дорогой Сенку, ты сам не свой, — учёный резко выпрямил спину, услышав эти слова, — Что с тобой происходит? Вопрос в звучной тишине прозвучал удручающе одиноко, но настойчиво. Гену, кажется, правда было интересно. Его серо-синий взгляд быстро переметнулся на лицо Сенку, ради чего ему пришлось повернуть голову на восемьдесят шесть градусов относительно колен и уткнуться в них уже щекою. До ужаса проницательные глаза. Вроде бы кажется, что ничего обычного: типичной формы глазные яблоки, слегка мутные хрусталики и регулируемый мышцей проход на сетчатку, где покоятся все воспринимающие свет рецепторы. Так почему смотреть на эти органы чувств так мучительно? Почему непонятное чувство всё сильнее поглощает разум изнутри, заставляя невольно вздрогнуть и прикрыть веки? Сенку не понимает своих волнений. Это не скорбь, не половое влечение, но это всё ещё чёртова игра гормонов. Хочется просто взять свою кровь на анализ и разобрать всё, что там есть, чтобы по длинному названию влияющих на такое состояние веществ определить, что же учёный чувствует? Горящие губы поджались в натянутую улыбку, а брови потянулись друг к другу у переносицы. Сенку не ожидал такого вопроса сразу. Он не ожидал, вообще, что кто-то заметил его изменения. Хотя это было очевидно? С чего бы талантливому психологу да не заметить такое элементарное, совсем не скрываемое явление? Разразилось протяжное молчание. А что отвечать, когда внутри такая неразбериха? Что всё хорошо? Это ненаучно — врать. Ничего не было хорошо. Сенку боялся самого себя и сгорал так быстро, как горит спичка, превращаясь во что-то изнемождённо сломленное, сложенное пополам чернью гари. Да, с ним всё обязательно будет хорошо, ведь наука незыблема и выход есть из любой ситуации, но когда проблема начинает нарастать внутри, он осознаёт, что полностью бессилен пред самим собой. «Что мне делать?» — буквально кричали глаза учёного, которые тот пытался скрыть под тонкой кожей век. Ресницы всё ещё были влажные. Менталист прерывисто рассмеялся. Его тихие сокращения голосовых связок таяли в оранжевом воздухе, не доходя до ближайшего места проживания рабочих ребят. Веки сами собой распахнулись, чтобы поглядеть на это действо. Ген прикрывал губы тканью рукава, его мимически мышцы сжимались, и было видно, как округлились щёки. — Почему ты смеёшься? — выпалил Сенку, которого явно застали врасплох. Он смотрел с непониманием, а сердце билось всё быстрее и быстрее; сосуды сжались, и прерывистые удары раздавались в тяжёлой голове, посреди запертого сознания. — Потому что, дорогой Сенку, ты настолько простой, — это прозвучало как оскорбление, но учёный уже привык к словам подобного рода, поэтому просто взметнул одну из бровей, ожидая продолжения мысли, — Я не знаю, почему, но мне кажется, что я знаю, что именно с тобой, — привычный хитрый оскал озарил бронзовое лицо. Он ни на каплю не сочетался с потемневшими от чего-то глубоко печального глазами, — Ты, кажется, влюбился в кого-то, — всё внутри обомлело. Влюбился? Влюбился..? — Не знаю точно объекта обожания, но на твоём лице всё время написано, что ты думаешь о ком-то, когда отвлекаешься от работы. Так невинно и мило, дорогой Сенку, — голос Гена лишь пытался быть похожим на его обычный. Такой искажённый, напускной, искусственный, ненастоящий. Лживый. Странно называть голос лжеца лживым, но Ген всегда был таким лжецом, что высвобождал хоть каплю искренности в своих словах; высвобождал ненароком, совсем незаметно, будто бы её и нет. А Сенку очень легко ловил эту каплю за короткий пушистый хвостик, сжимая её в шершавых ладонях и улыбаясь от понимания истины. Но сейчас ничего. Никакой пустяковой искры, разжигающей свет. Ничего не срывается с чужих уст, быстро уплывая вдаль. Пусто и темно. Учёный долго не мог пустить в черепную коробку хоть каплю рассудка, что тут же метнулся из ушей при фразе, содержащей слова «ты» и «влюбился». Не то чтобы Сенку совсем не допускал такого расклада карт, когда размышлял о себе, абсолют напротив: он разбирал каждый возможный вариант, и этот был далеко не последним. Длинными ночами, в уединении лаборатории, где работал из последних сил, он задумывался о любви. Первое, что приходило на ум, при упоминании этого слова — Тайджу. Его пресловутые речи о том, как он любит свою Юдзуриху и желает быть рядом. О том, какая она хорошая, милая, добрая и, вообще, самая-самая любимая на свете. Сенку, честно, сколько бы не слушал эту дребедень, никогда её не понимал, а лишь мысленно фукал на каждую сказанную другом фразу, строя такие рожи, будто он слушает сумасшедшего. Он не ощущал того же, что описывал ему Тайджу. Если обобщить, то это так называемая «бесконечно преданная привязанность», которая у учёного проявляется разве что к науке, хоть он и не фетишист совсем и неодушевлённые предметы в культ не возводит. Дальше ассоциативный ряд приводил Сенку к романтическим фильмам. По сравнению с чувствами и словами реально влюблённого человека это — апогей тупости и слезливой бездарности. По-крайней мере, так Сенку мог судить по одному просмотренному фильму, на который его затащили насильно. Потом? Потом, после долгих раздумий в разуме возник отец. Его гордый силуэт в ночной темени, и эти сильно запомнившиеся слова о том, что «Луна вечно смотрит на тебя, потому что любит». Тоже глупость. А насчёт отца… Тут Сенку даже и не знает, как характеризовать то, что чувствует. Скорбь и уважение, что-то нежное. Но это совсем не то! На все сто миллиард процентов сейчас в голове происходит нечто иное. Что-то более угрожающее. В самую последнюю очередь приходили мысли о друзьях из деревни Ишигами и царства Цукасы. — Почему… Любовь? Болтолог, что ты имеешь в виду? — вопросы вывалились самостоятельно. Сенку хотел докопаться до своей сути, выявить проблему и искоренить её как можно скорее, ведь грудь постепенно завядала; молочно-белые сморщившиеся лепестки отпадали от венчика растения, отвечающего за внутреннее состояние. Казалось, будто учёный что-то безнадёжно упускал, ведь соцветие, даже не распустившись, сразу начало покрываться микроскопическими паразитами. Ген глянул с усмешкой, лишь сильнее зарываясь в свою одежду: — А ты не чувствуешь этого? — всё внутри пылало под сумрачным пронзительным взглядом, в котором отражалась собственная физиономия. Пальцы сами собой впились в рассыпчатый песок, натыкаясь на острые камни, — Хм-м. Дай-ка мне всего пару секунд. Сейчас всё в точности опишу, — менталист задумчиво приложил пальцы левой руки к подбородку, жмурясь. Нижние веки превратились в пару толстых складочек, которые контрастном рельефа лица отлично указывали на недосыпы. Или это просто зрительная иллюзия? Ген щёлкнул пальцами, будто находя верные слова, несмотря на то, что он, кажется, уже продумал далеко вперёд эти свои речи, — Тяжкое состояние, узел в животе, жар. Звучит как симптомы болезни! Перечисляю дальше, — глаза его всё сильнее окрашивались дымкой, — Навязчивые мысли, странные желания и действия. Вечные… Тупые размышления. Добавлю, что, — голос Гена низко скрипел, выбиваясь из мелодии природы, волнуя воздух и волны, — Размышления о чём-то и ни о чём сразу. Расплывчатое определение, но поясню на примере. Вот сидишь ты, занимаешься своими научными разработками, — его изящные руки взметнулись в воздух, Сенку предельно точно следил за каждым их движением. Пошла активная жестикуляция, — Сидишь-сидишь, переводишь взгляд на что-то рядом, замечаешь, например, отколотый краешек у пробирки и вспоминаешь ту же Кохаку с мыслями по типу «а, это же она разбила», потом хватаешься за стекло руками и думаешь дальше, забив на свои научные штучки! И так отвлекаешься от работы постоянно. Он массивно выдохнул: — И не можешь с собою поделать абсолютно ничего. Просто постоянно думаешь. А на душе всё рвётся и мечется, будто сейчас взорвёшься! Что там нужно для взрыва? Сера? — Вообще, в порохе ещё уголь и селитра, помимо серы. Сама сера при нагревании не взрывается, а превращается в свою аллотропную пластическую модификацию, молекула которой в отличие от кольцевой молекулы кристаллической серы становится… — начал учёный, но его перебили. — Не суть важно! Так вот, этой селитры твоей будто напихали внутрь сколько поместилось, и она там постепенно тлеет-тлеет. А ты горишь! Вот-вот готов взорваться! — новый всплеск руками. Ген слишком активно жестикулировал, что было ему крайне не свойственно, — И… Ничего! Ты просто продолжаешь пылать, потому что ничего не можешь. Тебе мучителен любой контакт. Мучительно видеть человека, предполагая в голове самые худшие варианты развития событий из-за своей нелепой влюблённости. Мучительно… Смотреть ему в глаза, — на последней фразе менталист затих, пытаясь успокоить руки, уложив их на шуршащий песок. Издалека казалось, будто их потряхивало. Не верилось, что напротив сидит тот самый Асагири Ген. Мелочный человек, с такими же мелочными желаниями и устоями в голове, который и умеет только что чесать языком. Хотя, как бы тот уверенно не уверял окружение в этом, Сенку на все сто миллиард процентов был уверен, что это не так. Пусть он не часто задумывался о том, почему те или иные личности присоединяются к царству Науки, не погружаясь в их психологию, а лишь принимая в ряды, ведь лишние руки никогда не помешают, Ген был той ещё шуткой. Простой, но в то же время замысловатый. Как головоломка с подвохом, которую решить оказывается сложнее чем казалось, но ведь нет ничего невозможного. Грудь всё сильнее распирало желание сбежать, но Сенку уверенно держался на месте, проводя некие логические обработки полученной информации. Было что-то отчаянное, что-то иступлённо-больное, но знакомое в чужом порыве. Мучительно смотреть в глаза? Да, Сенку мучительно. Предполагал ли он худшие варианты развития событий? Было дело. А рвёт ли его изнутри? Всегда. Каждый день. Каждый час и каждую минуту! Е-же-се-кунд-но! Алые глаза невольно покосились на чужую руку. Сам не зная зачем, Сенку нерешительно прикоснулся к ней подушечками пальцев, а когда получил в ответ озадаченное выражение лица и явное напряжение, соприкоснулся своей вспотевшей ладонью с кистью Гена полностью. Учёный чувствовал каждую фалангу, каждое потрескивание сжатых костяшек, чувствовал натяжение холодной кожи и её приятную шероховатую эластичность, чувствовал импульсы застывших мышц. Была в этом действии непродуманная импульсивность, но поступить как-то иначе Сенку просто не мог. — Я чувствую чуть другое, болтолог, — учёный кратко погладил косточки пястья, проходясь по ним поперёк, а после поднял глаза, нервно сглатывая ком в горле. Лицо Гена выглядело незабываемо растерянным, — Меня разрывает не от негативных представлений грядущего будущего, а от того, что мир в глазах меняется. Звучит так же замысловато, как изъяснился бы ты со своим подвешенным языком, но оно так и есть, — рука словно просит поддержки, начиная прерывисто гладить чужую, — Сложно объяснить, но сентиментальность — не мой конёк от слова совсем, — Сенку поморщился в отвращении, замолкнув. Горло пересохло, а сердце было готово разорваться на четыре части: два предсердия и два желудочка. Просто отсоединится и выйти из груди, оставив бездыханное тело среди немого песка остывать пропорционально уходу солнца, — Я, может, совсем по случайности, если чисто теоретически предложить… — зачем он только говорит этот ужас? Ему кошмаров на ночь не хватает, что ли? — Конечно, не на все сто миллиард процентов точно… — никогда. Никогда такого не было! Под рёбрами проснулась новая буря, уничтожающая, сметающая всё но своём пути. Самая что ни на есть убийственная буря эмоций, пытающаяся сдержать последующие слова, но Сенку всегда был упёрт до последнего, если видел в своих поступках хоть каплю смысла, — Влюблён в тебя, — долгое предложение окончилось. Буря не прекращалась. Рука судорожно сжимала чужую, совсем неподвижную. Даже гениальному подростку сложно совладать с собой, когда речь заходит о чувствах. Что теперь? Мир принял красный оттенок, облака сгустились в толщах атмосферы, пряча последний свет. Как ему быть со своим непониманием? Что делать дальше? Почему ветер не угасает, так старательно набивая больные синяки внутри? Почему так тошно? Внезапно учёный ощутил, как сократилась рука менталиста. Как он с силой сжал руку Сенку в ответ. И тогда потемневшие глаза поднялись и увидели в глазах напротив совсем такой же ураган, мутный, едва понятный. Они с Геном были столь же удивительно различны, сколько и похожи — заключил в тот момент Сенку, и это вызвало в груди томное прояснение. Всё будет хорошо.