Доверие

Война закончена. С этого момента прошло уже почти четыре года. Четыре мучительных, но быстрых года. Оставшихся в живых разведчиков бесконечно таскали по разным мероприятиям, проверкам, отчётам и всякой другой неважной по мнению Жана лабуде. Стоит отдать должное Армину, который, пользуясь своим положением нового командора Разведки, просто напросто её распустил. Сначала это было невероятно, ужасно больно. Жан держал газету в руках и чувствовал, что не может унять дрожь: всё, чем он дышал долгие годы, на что он готов был отдать всего себя, положил на это жизнь, просто взяло и распалось. Буквально несколько газетных строк, закреплённых подписью Арлерта, словно перечеркнули всё это. Жестоко хлопнули дверью перед лицом и сказали, что больше в нём никто не нуждается, он бесполезен. Но потом это начало обретать смысл, потому что никто больше не мог под эгидой закона заставлять разведчиков куда-то ходить и публично выступать. Раньше Жану бы понравилось, но не сейчас. И Армин дал им защиту. Он взял все обязанности и ответственность за Разведку на себя и днями мог пропадать в администрации вместе с Хисторией. После конца войны им всем некуда было идти. Они вернулись в свои казармы, и им позволяли занимать их, так как Разведка всё ещё формально существовала. Но вскоре это перестало быть удобным для других государственных отделов, которым нужны были любые свободные помещения, и они вытеснили всю оставшуюся в живых разведку в тот же день, когда Армин подписал указ о роспуске. Всеми оборонительными и защитными делами занималась военная полиция, которую и заселили вместо них. Хистория была чуть ли не в ярости от такого свинского поведения и лично выделила им огромный особняк в деревне, вдали от городской суеты, куда они все заселились. Жить всем вместе было привычно и правильно. Так всегда было, и менять это теперь нет смысла. Первый этаж был снабжён всем специально для Леви на инвалидной коляске, остальные помещения заняли Микаса, Жан, Конни, часть марлийцев в виде Пик, Энни, Райнера и даже Оньянкопона и малышей Габи и Фалько, которые выбрали оставить свои семьи на другом континенте и жить тут, бок о бок с бывшими боевыми товарищами. Комнаты для Армина и Хистории всегда пустовали. Обида на Райнера, Габи и остальных марлийских вояк постепенно будто выветрилась. Она казалась бессмысленной, отравляющей, ядовитой, гадкой, какой угодно, но не правильной. Жан отстранённо наблюдал за тем, как Габи и Фалько сближаются с Леви, прилежно ухаживая за ним, и видел, как бывший капрал оттаивал к ним. Аккерман ведь в самом деле любил детей. Ему нужны были эти двое. А Микаса всегда была одна. Точнее, вокруг неё постоянно были люди, но не те, которых она бы больше всего хотела. Столько людей вокруг, и никто не мог в полной мере разделить страданий девушки. Жан с каждым днём видел, как она угасает, как даёт агонии и боли пожирать себя изнутри, потому что никто не протягивает руку. Она сотню раз протягивала сама, потеряла почти всех, кого любила, и теперь словно марлийский робот выполняла обязанности по дому и молчала, отвечая на вопросы сухо и односложно. Жан не винил Армина, что он не был рядом с подругой. В его глазах было такое же бездонное море печали, как и у неё. Море, как иронично. Оно не привнесло в их жизни ничего хорошего. Арлерт старался утопить себя в работе, и запинался каждый раз, когда пытался с кем-то об этом поговорить. У них с Микасой стояло негласное табу на тему своих проблем, потому что никто из них не мог выдержать боли от этого разговора. Душа Жана страшно болела за обоих. У него осталась мать — святая женщина, снёсшая все его подростковые заскоки и смертельно опасный выбор в пятнадцать лет. А у Армина и Микасы же не было никого, кроме друг друга. Однажды Жан пришёл в особняк, когда все ушли на базар, оставив Микасу следить за домом, и застал, как та просто сидит на своей постели и смотрит вперёд. Ни в окно, ни в стену. Просто вперёд. Её лицо было искажено болью, и Жан чуть не задохнулся от накатившего сожаления. Как он мог помочь ей справиться с этим? Он просто не мог представить, как бы совершил это на её месте. Как он бы подлетел на УПМ и снёс ей голову ради блага всего мира. А Микаса это сделала. Она всю жизнь положила на то, чтобы уберечь Эрена, и в итоге вынуждена была самолично принести его в жертву победе над титанами. Они победили исключительно потому, что она оказалась достаточно сильной и стойкой для этого. И теперь спасительница всей чёртовой планеты сидела, смотрела пустоту и пыталась не умереть от неподъёмного груза внутри. И всем было плевать. Все жили дальше, наслаждаясь обретённой свободой, пока она сама себя убивала. Тогда Жан не нашёл в себе сил подойти. Он ненавидел свою нерешительность, и пообещал, что никогда больше не отступится от девушки, если ей понадобится поддержка. Он готов был годами ждать Микасу, если существовал хоть мизерный шанс, что она ответит ему взаимностью. Кирштайн старался чаще ей помогать, ходил с ней на рынок, на пастбища, куда угодно, чтобы ей не приходилось быть одной. Жан ни на что не намекал, не приставал, держал комфортную дистанцию, вёл светские разговоры и не переходил границ дозволенного. Он ведь не дурак, знает, что Микасе не нравится. Но это можно было принять, с этим можно было смириться. Есть и более значимые в жизни вещи, чем ответная любовь. Он заставлял её говорить больше, чем «да» и «нет», настаивал на более долгой прогулке до особняка, а потом дома выполнял некоторые дела за неё, когда Микаса валилась без сил на постель в своей комнате. Жану иногда казалось, что он просто докучает ей, и она слишком вежлива, чтобы отказаться, но он искренне считал, что смена привычной домашней работы на разговор и прогулку должны оказать на неё положительное влияние. Иногда Жан с замиранием сердца наблюдал, как её взгляд буквально на секунду меняется, когда он скажет что-то умное, или смешное, или трогательное по её мнению. Иногда Жан даже специально сидел по вечерам и подбирал подходящие шутки, и когда они оказывали нужный эффект — сердце выполняло кульбит. Микаса такая невероятная. Постепенно девушка даже перестала так странно реагировать на его присутствие. Возможно, Микаса раньше видела в этом намёк на что-то большее и боялась либо причинить боль, либо остаться снова одной, либо всё вместе. Но Жан не давил. Он просто проводил с ней время и никогда ничего не просил взамен. Кирштайну было более чем достаточно хоть и короткого, но искреннего интереса в её глазах, когда он пытался казаться умным в очередной раз. Он начал много читать. Больше, чем когда-либо. История оказалась довольно занимательной вещью, и кажется Микасе тоже нравилась. Насколько он мог судить по её скрытому интересу в лице. Ещё ему понравилась биология, поэтому он выискивал какие-то факты о животном и человеческом теле, которые можно было бы рассказать Микасе. Однажды в её глазах мелькнуло удивление. Эта эмоция внутри Жана отозвалась как мощный удар под дых, и он даже запнулся в тот день во время рассказа. Никогда ещё она не позволяла себе такого в его присутствии. Это чувство пьянило. Но Кирштайн слишком боялся спугнуть и виду не подал, продолжая диалог, пока внутри всё наизнанку выворачивалось. Когда он снова застал её на постели, смотрящую в пустоту, он собрался с силами и подошёл ближе. Она не заметила его. Жан сел рядом, но Микаса даже ухом не повела в его сторону. Он с тревогой коснулся её плеча, желая привести в чувства, и она в ту же секунду чуть не заломила ему руку за спину. Идеальная, молниеносная реакция солдата. Микаса выглядела жутко уставшей и виноватой в тот момент. Она извинилась перед ним с сотню раз, прежде чем он смог её успокоить. Такое случалось и позже. Кирштайн чётко для себя решил, что не даст ей больше погружаться в эти состояния, где она снова воюет, снова вынуждена защищаться. Он не понимал, почему это с ней случается, именно в своей комнате. Может, там она давала себе расслабиться и пускала на волю самые удушливые эмоции? Или что-то в этой комнате приводило её в ужас? Ещё после конца войны они все коллективно решили не хранить поблизости солдатские атрибуты, и даже казармы выглядели после уборки скорее как общежитие. Единственное, что осталось — это выходная форма и нашивки убитых солдат, которые бережно хранил Леви. Жан в отсутствии Микасы внимательно осматривал её комнату, но не видел ничего, что могло бы отдалённо напоминать о прошлом. Кроме шарфа. Старого, уже местами застиранного до дыр, красного шарфа, на который Микаса дышать боялась, чтобы он не распался. Жан печально отложил его в сторону. Кто бы что не говорил про его отношения с Йегером — он тоже скучал. Они постоянно цапались как кошка с собакой, но дружили. Жан сотню раз говорил Эрену о том, что он должен заслужить доверие разведки, чтобы они за ним шли, но по правде Кирштайн и так ему доверял. Он бы с лёгкостью встал спина к спине с Йегером во время боя. Терять его, терять Сашу, терять Марко было больно, безумно больно. Он не хотел больше этого. Так продолжалось примерно полтора года. Приступы Микасу настигали немногим реже, но зато не так сильно. Больше она не выглядела так, будто сейчас её жизнь висит на волоске. Жан терпеливо внушал ей, что всё хорошо и она не одна, а потом давился один в туалете этими эмоциями. Возможно, он взял на себя слишком много? Казалось, боли Микасы нет границ. Он забрал лишь малую часть и прятался потом в комнате, когда внутренности скручивало в тугую косу из-за отчаяния и сожаления. Неужели внутри неё всегда так? Зимой они вместе с Габи, Фалько и Райнером ходили на охоту. Конечно, Габи превосходно стреляла. И очень подросла. Жан чувствовал отголоски боли внутри, когда смотрел на неё, но он, хоть убей, не мог желать ей смерти. Габи напоминала ему и Эрена, и Сашу одновременно. Словно бы она пришла им на смену. Она натягивала тетиву до самой щеки и задерживала дыхание. Жан смотрел и думал, ощущает ли она сейчас то же самое, что и в тот день на дирижабле. Миг, и стрела летит вперёд, рассекая холодный воздух, вонзаясь в шею косули. На лице Габи нет ликования. Она спокойно идет к добыче и как можно гуманнее умерщвляет окончательно. Жан, без шапки и шарфа, заметил, как вдыхает ледяной воздух ртом. Легкие обожгло, но он не мог сдвинуться, смотря на девочку. Фалько и Райнер помогали затащить тушу на телегу и Браун-старший сел за вожжи. Взор закрыло встревоженное лицо Микасы, и Кирштайн будто вынырнул из воды. Звуки стали чуть громче, картинка чётче. — Она изменилась, да? — сказала Микаса, и её голос звучал, словно она далеко. — Ага, — выдавил Жан. Девушка развернулась, подхватила с земли огромную завязку дров и направилась к телеге. Жан последовал за ней. Следующие пару недель Кирштайн валялся дома с жутким жаром, насморком, кашлем и всеми остальными прелестями болезни. Голова раскалывалась от любого звука, он спал почти весь день и потом ворочался ночью, аппетита не было никакого. Лежать в своей постели было просто мерзко — она вмиг становилась влажной под ним. Жан потел как сволочь. Он смотрел в ночное небо через окно своей комнаты и думал, когда же болезнь на ним смилостивится. Скоро у них плановая поездка в город и на рынок, куда Жан обещал ехать тоже, но в итоге вместо него вызвалась Микаса. А ему строго наказали лежать и соблюдать режим. Он бы с радостью ослушался их и собрался, если бы приказывал не Леви. Почему-то его ослушаться не представлялось возможным даже сейчас, когда он без чина и на коляске. Жан, весь красный и одновременно бледный от жара, чуть живой, стоял в коридоре и смотрел, как все остальные собираются. Конни и Райнер грустно на него посмотрели. Ну, с другой стороны, это повод в очередной раз выпнуть Микасу из дома в люди. Все уехали. Сон, как назло, не шёл. Жан тупо смотрел в потолок или в стену, после чего сдался и пошёл бродить по особняку в одиночку. Он обстоятельно обошёл все комнаты, все коридоры, заглянул в каждое окошко. Даже немного прибрался, но упражнения в виде «присесть-поднять мусор-встать-выкинуть» заставили голову просто пухнуть от боли и напряжения. Перед глазами появился шум, и Жан едва добрался до дивана, свалившись на него. Нос забился и не дышал, непонятно откуда взявшиеся слёзы размазались по щекам, и Жан чуть не захныкал как ребёнок от усталости. Вскоре лежать надоело, пульс перестал бить в висках, и Жан попытался встать. Нужно было чем-то себя занять, чтобы устать и уснуть. Он бродил второй раз вдоль всех комнат, разглядывая вещи. Красный шарф Микасы лежал на её постели. Жан пару мгновений на него смотрел, а потом аккуратно приблизился и взял в руки, стараясь не задевать других предметов на всякий случай. Он развернул шарф и поднял перед лицом: ткань была очень крепкой и хорошей, раз он так долго держался, но явно старой. Повсюду были маленькие расхождения, потёртости, где-то заметные пятна. Возможно даже крови. Жан вышел с шарфом из комнаты и направился к себе. Порывшись в своём ящичке, он вынул коробок с разными нитками и иголками, которые дарила ему мама не так давно. Он любил вышивать в детстве, когда ругался с друзьями во дворе. Мама научила его таким образом коротать время. Кирштайн лёг с швейным набором и шарфом на свою развороченную постель и ещё раз осмотрел предстоящую работу. Он протёр руки чистой влажной тряпкой, вытер красное лицо и положил другое холодное полотенце на лоб. Аккуратно натянув ткань шарфа на пяльцы, Жан приступил к работе. Это помогло. Прошло по ощущениям, часа четыре, прежде чем Жан ощутил, что больше не может сопротивляться сну. Он закончил последнюю стяжку, отрезал красную нитку, и отложил всё на вторую половину кровати, проваливаясь в манящую пустоту прямо в таком положении. Его разбудил гомон в коридоре. Вокруг было темно, и только полоса света из открытой двери помогала ощущать пространство. Жан испуганно дёрнулся, когда прямо рядом с ним раздалось шипение и появился свет. Он развернулся и увидел Микасу со свечкой в руках. У её ног лежало чистое бельё, которое она помогала Жану менять утром и вечером. Девушка в недоумении смотрела на свой шарф рядом с Кирштайном, и тому в миг стало так стыдно, что он вообще притронулся к чужой вещи и испортил её. Микаса аккуратно подняла шарф и расправила. Жан смотрел ей в глаза в ожидании какой-то реакции, но на лице девушки было странное удивление. Взгляд её скользил по маленьким еле-заметным заплаткам, где раньше были дырки, и на ненавязчивые нежные цветочки там, где были въевшиеся грязные пятна. — Вау, это… ты сделал? — Микаса в привычной ей манере сложила шарф и повязала вокруг шеи, натягивая до носа. Жан коротко кивнул. — Извини, что без спроса. Мне было очень нужно чем-то себя занять, и… и он был очень потрёпан. А ведь это дорогая вещь для тебя. — Очень красиво, спасибо, — отстранённо поблагодарила девушка, разглядывая края обновлённого шарфа. Она больше не снимала его. Как когда-то в их пятнадцать лет. Все жильцы их дома успели расспросить Микасу о том, где она сделала такую прелесть, и заваливали комплиментами. Даже приехавшие на неделю Армин и Хистория оценили креативную работу, цветочки и правда на нём неплохо смотрелись. Райнер и Конни вдоволь посмеялись с того, что именно Жан в их большой странной семье умеет таким заниматься. Жан подумал, что он хоть сотню таких цветочков вышьет, если это снова порадует Микасу. Медленно приближалась середина весны. Приступы Микасы иногда случались, но Жан всегда старался быть рядом. Она никогда не говорила с ним об этих периодах, никогда не звала его сама и не благодарила. Словно Микаса старалась всеми способами отвернуться от помощи. Аккерман на воздухе занималась развешиванием стираных вещей, пока Жан выметал мусор прямо в открытую дверь на улицу. Было достаточно тепло и он позволил себе задержаться, чтобы поглядеть на девушку в красном шарфе. Жан считал это личным прогрессом и думал, повышает ли это его шансы на взаимность? — Иногда стоит говорить прямо, а не ждать, что хорошая возможность просто свалится с неба тебе на голову, — серьёзно сказал Леви, который медленно с тростью ходил вдоль перил на веранде, разрабатывая травмированные ноги. Где-то из глубины дома послышался грохот. Наверное, дети готовили. — Думаете, я могу на что-то надеяться? — Понятия не имею. Но если ты хочешь, чтобы что-то менялось — надо менять, — ответил мужчина. Простая и сложная истина. Жан вдохнул, отставил метлу и направился к девушке. — Доброе утро. Тебе помочь? — вежливо начал разговор Жан. — Нет, я справляюсь, — односложно ответила Микаса. Жан стоял истуканом и думал, что говорить дальше. — Ты не хочешь, эм, пройтись со мной где-то? — Микаса поджала губы и отвернулась с корзине с мокрыми вещами. — У меня нет времени. — Ты ведь не будешь заниматься этим весь день? — Жан начал разочаровываться в себе, но продолжил. — Слушай, я не прошу о свидании или чём-то таком. Просто прогулка. Как обычно. Можем даже не переодеваться особо. Микаса выглядела холодной, но Жан успел увидеть на её лице на секунду испуг или нерешительность. — Ладно. Она больше ничего не сказала, но Жану и не надо было. Он чуть не подпрыгнул на месте, подхватил пустые две корзины и напоследок обернулся к девушке, обозначив время и место встречи. Несколькими часами позднее, под лучами закатного солнца, он ждал её у калитки заднего двора, смотря в лес. Сзади послышался скрип. Жан обернулся и обнаружил, что нервничает так, будто они действительно на свидании. Микаса стояла перед ним, кутаясь в шарф, чтобы защититься от морозного ветра. — Опять ты с голой шеей, тебе февраля не хватило? — ворчливо начала она, идя мимо Жана вперёд. Он поспешил за ней, хватая самодельную авоську с забора. — Уже тепло. Тогда были самые морозы. — Смотри сам. Они молча шли по лесу бок о бок и слушали просыпающуюся жизнь вокруг. Из-под снега и земли тянулись первые росточки, уже вернулись какие-то виды птиц. Жан смутно припоминал некоторых из справочника по биологии, который привёз с собой Оньянкопон. Спереди послышалось журчание воды — наконец-то оттаяла река. — Скоро можно будет рыбачить, — вслух заметил Жан. Микаса угукнула. Она казалась угрюмой и чем-то расстроенной или, может, смущённой. — Что такое, Каса? Я сделал что-то не так? — Всё нормально, — проигнорировав новое прозвище, сказала девушка. Тревожное чувство внутри постепенно перекрывало любое наслаждение природой и вообще чем угодно. Жан не понимал, что происходит. Они медленно подошли ближе к реке и повернули налево, идя вдоль берега к небольшому склону, откуда вода стремительно бежала вниз. Шум реки перекрывал все остальные звуки и часть мыслей. От воды тянуло холодом, и Жан поёжился. Он думал от том, что происходит в её голове. Она боится? Недолюбливает его? Зачем тогда согласилась пойти. Из вежливости? Или просто от скуки? А если и не недолюбливает, и не боится, тогда что? Он так погрузился в свои мысли, что не заметил, как она становилась перед ним, и врезался. — Ох, извини. Задумался, — оправдался Жан. — Ничего. Снова молчание. — Слушай, Микаса… — Я знаю зачем ты позвал меня, — остановила его девушка. Жан замер в нерешительности, — но лучше тебе этого не делать. — Не делать чего? — Ты знаешь. — Микаса, просто скажи вслух. Я тебе надоел? — Нет, дело не в этом, — девушка отвела взгляд к реке и натянула шарф до носа, будто защищаясь. Прохладный вечерний ветер развевал её домашнее многослойное платье с красивой вышивкой, оголяя бледные щиколотки. Переоделась всё-таки. — Тогда скажи в чём, и я уйду, если попросишь. Но я хочу знать, как ты относишься ко мне. Микаса глубоко вдохнула, будто собираясь с мыслями и с силами. — Я знаю, что тебе не безразлична. И ты мне тоже, Жан, правда, но это не одно и то же. Либо я не могу принять, что это одно и то же. В любом случае, ты прекрасный человек, и мне кажется, что ты достоин гораздо большего, чем возиться со мной и ждать, пока оттаю. Есть ведь так много приятных, умных, красивых девушек. С чёрными длинными волосами, раз уж на то пошло. Пик разве не подходит? — Микаса вываливала всё разом, едва переводя дух между фразами. Жан не перебивал. — Понимаешь, я не остыла к нему. Эрен до сих пор где-то в самой глубине моей души и от этих чувств я скорее всего никогда не избавлюсь. Он был слишком важен для меня, и остаётся таким всегда. Я обречена носить траур по нему остаток своей жизни. Мне очень понравилось, что ты сделал с моим шарфом, потому что он действительно мне дорог. Дороже всего, что есть в этом доме. И теперь эта вещь стала ещё ценнее. Но я правда не хочу давать тебе надежд, если сама в них не уверена. Я боюсь, — её голос дрогнул, а на лице отразилась давняя, скрытая боль, — боюсь, что однажды ты разочаруешься во мне, и уйдёшь к другой, когда я позволю себе привязаться. Мне страшно снова это почувствовать — расставание. Мои приступы в комнате — следствие страха одиночества. Моя комната пуста и безжизненна, я как будто окунаюсь в могилу. Армина нет рядом. Я так скучаю, но понимаю, что он не может быть тут всё время. Она сделала пару вдохов и Жан заметил влагу в её глазах. Микаса продолжила. — И вот, ты постоянно рядом. Когда мне одиноко, грустно, когда меня захватывает отчаяние — ты приходишь. Я не хочу делать тебе больно. И себе тоже не хочу. Мне кажется, я просто не вынесу ещё. Жан с нескрываемым шоком смотрел на неё, отвернутую к реке, и думал только о том, что это самая длинная фраза за последние несколько лет, которую она вообще говорила. Она взглянула на него в нерешительности, и Жан спохватится. Надо ведь ответить. — Что ж, во-первых, Эрен для меня не новость. Я осознаю и всегда осознавал, на что иду. И мне совершенно не нужны другие девушки, сколько бы умными, красивыми, богатыми и нереальными они ни были. Ты знаешь это. Пик действительно прекрасная женщина, но она не та. Энни не та. Хистория не та. Габи, прости господи, не та, и она ребёнок, — попытался пошутить Жан, но сам чуть не скривился от этого. — Я достаточно хорошо оцениваю свои шансы, знаешь? И мне уже не пятнадцать лет, чтобы выбирать девушку «с чёрными длинными волосами», добиваться, пока не ответит, и ставить потом подальше на полочку, как трофей. Я вижу тебя, вижу твои проблемы, вижу твою тоску по нему. И я могу это принять. Хочу принять. Если ты позволишь. Голос его становился всё тише. Микаса продолжала смотреть на реку и прятать свой нос в шарфе. — Обещай мне. — Что обещать? — Что не оставишь, как он, если я доверюсь. Он использовал мою любовь для достижения цели. Я больше не хочу такого отношения. Обещай, что будешь честен со мной в своих намерениях. Я хочу доверять. — Богом клянусь, — Жан так воодушевился, что машинально приложил правый кулак к сердцу. Микаса удивлённо на него обернулась и по её лицу скользнула еле-заметная улыбка. — Этому жесту я всегда верю, — тихо проговорила она. Жан не знал что ответить, сердце под рёбрами стучало как бешеное, и он просто смотрел на неё с открытым ртом. Она согласилась? Ему не снится? В следующую секунду все пробки просто вышибло из головы, когда чужая ладонь легла ему на грудь, а губы обожгло чужое тепло. Микаса почти целомудренно прижалась своими губами к его, задевая кончиком носа его нос, и сразу отстранилась, смотря в глаза мужчине. Жан не знал, что она сейчас может там видеть — внутри него была просто буря. Он с приоткрытым ртом и распахнутыми от шока глазами смотрел на девушку перед собой. Его грудь, на которой всё ещё покоилась рука Микасы, тяжело вздымалась. Жан взял её сильную ладонь в свою и прижал ближе. — Это… это было «да»? — А чем ещё, по-твоему, это могло быть? — чуть склонив голову, спросила Микаса. Она не одергивала руку и впервые выглядела такой… участливой? — Учти, если захочешь меня предать — я и тебе голову снесу. Кирштайн горячо закивал, хоть это и была шутка. Микаса пошутила. Он вообще не помнил, чтобы она так делала с момента кадетского корпуса. — Прямо как чёрная вдова, — подхватил Жан. Она дёрнула уголками губ, поправила шарф и снова пошла вдоль реки, позволяя и дальше держать себя за руку.