Lost in the Labyrinth (of my mind)

Время текло медленно, словно патока, но в то же время летело со скоростью света. Ноги Минхо на коленях Джисона. И ох. Если бы Джисон мог вернуть все свои решения, которые привели его сюда, в их квартиру-катастрофу, на слишком старый диван, который они украли с тротуара перед соседним домом, он бы так и сделал. Конечно, ему придется многое бросить. Ему бы пришлось отказаться от этого чувства, что его знают, видят и понимают. В руках Минхо все еще держит пустую банку из-под пива; старший слишком ленив, чтобы вставать и идти до кухни, где стоит мусорное ведро. Минхо пялится в телевизор, на фоне шумит какой-то ужастик, служащий идеальным звукосопровождением к экзистенциальному кризису Джисона. Даже если бы он мог вернуться назад, возможно, он бы выбрал другую школу или профиль, или остался бы в Малайзии, вместо того, чтобы возвращаться домой, он не думает, что это что-то изменило бы. Он чувствует с поразительной ясностью, что Минхо бы все равно нашел. Минхо появился бы перед ним с этой дурацкой пустой банкой из-под пива и с этой дурацкой улыбкой. Измени он все, ничего бы не поменялось, думает Джисон. Ничего в том, что правда важно. Джисон все равно любил бы ужастики. Он бы все равно любил поэзию и аниме, и тот звук, что издают щенки, когда счастливы. Он все так же ненавидел бы утра и сахар в кофе. Любил бы жгучий зимний воздух, режущий его легкие. Так же много думал. Все еще хотел бы увидеть мир. Он бы все так же любил Ли Минхо. – Я прямо слышу, как ты думаешь, – его хен не возмутим, бросая быстрый колющий взгляд на младшего. Он ударяет стопой бедро Джисона. – Это портит настроение. Я думаю, ее голова должна повернуться на все триста шестьдесят, а я не смогу насладиться этим, если буду волноваться, что ты грустишь на другой стороне нашего дивана. Он сказал больше, чем Джисон ожидал. Его пальцы обхватывают лодыжку Минхо, прежде чем он успевает остановиться. Джисон делает глубокий вдох и поворачивается к Минхо. – Тебе когда-нибудь казалось, что ты смотришь на что-то такое большое, способное проглотить тебя целиком? – Спрашивает он, и Минхо смотрит на него вновь, в этот раз дольше. Он глазами исследует мягкие черты лица Джисона, рассматривая, как его мышцы напрягаются и дергаются под пристальным взглядом. Минхо потягивается, хватает пульт и нажимает на паузу. Темный экран едва освещает их, и Джисон ощущает себя и огромным, и совсем крошечным одновременно. Когда Минхо поворачивается лицом к нему, у Джисона ком встает в горле: – Каждый день своей жизни. Эта честность порождает что-то сложное в груди Джисона, и он наклоняет голову набок. – И? – И что? Это конец утверждения. – Минхо растягивает слова медленно, но верно. Джисон стонет, сворачиваясь пополам, пока его лицо не оказывается прижатым к бедрам. Подушечкой пальца на ноге Минхо тыкает в щеку Джисона и приподнимается, смотря прямо ему в глаза. – Не смотри на меня так. Ты сам положил лицо рядом с моей ногой. Моя нога лежит там уже минут тридцать. Ты вторгся в мое пространство, – говорит он, и Джисон закатывает глаза, фыркая. – Ой, извини. Я не знал, что мои колени принадлежат твоим ногам, – он цыкает, и Минхо снова пинает его, в этот раз сильнее. – Боже, иногда ты такой бесячий. – Ладно, ты пиздецки странный. Почему ты продолжаешь пинать меня? –предъявляет Джисон, а брови Минхо дергаются. Он медленно убирает ноги от Джисона, не торопясь. Он не выглядит расстроенным, но Джисон чувствует кусачий холод. – Тебе нравится, что я странный, – все, что он говорит, и Джисон тяжело сглатывает, пропуская пальцы сквозь волосы. – Конечно, нравишься, – шепчет он, и Минхо ничего не отвечает. Они сидят здесь целую вечность, так тихо, что они слышат гудение пылесоса соседа. Разговор еще не закончен. Джисон знает, что Минхо не закончил, потому что телевизор замер на одном моменте: темный коридор, в конце которого видно что-то зловещее. Он просто ждет. Он ждет, всегда ждет, когда Джисон выговорится. Они не закончили, потому что не закончил Джисон, но все мысли перепутались у него в уме, непослушные и неподатливые, и, черт возьми, их невозможно разобрать. — Я не знаю, что делаю, — говорит он, и Минхо наклоняется вперед, упираясь руками об бедра в ожидании. – Почему мне никто не сказал, как, блять, страшно чувствовать все? Минхо смотрит на экран. — Мы можем включить что-то другое, — предлагает он, и Джисон смеется, нажимая на закрытые глаза так сильно, что видит северное сияние под веками, танцующие цвета и преломляющийся свет. Это так похоже на Минхо. Так похоже, что он готов закричать. — Я говорю не о фильме. — Я знаю. Затем Джисон встает, забирая банку из рук Минхо и удаляясь в сторону кухни. Он не слышит Минхо позади него, но он чувствует, что тот идет за ним. Он всегда понимает, когда Минхо смотрит на него. Он молчит, все еще ожидая, когда его донсен придумает, что же нужно сказать. На холодильнике висят фотографии их и друзей из фотобудок. Это годы воспоминаний, пьяные и широкие улыбки и сплетенные руки. Он тянется, чтобы потрогать уголок самой первой, которую они сделали вдвоем. — Знаешь, — начал Минхо, его голос казался призрачно-тихим в их крошечной кухне, — когда я впервые тебя встретил... у меня было ощущение, что я знаю тебя всю жизнь. Джисон резко оборачивается, изучает Минхо с широкоткрытыми глазами, стискивая зубы. — Ты не можешь так просто говорить такое, — ругается Джисон, а Минхо криво улыбается. — Почему нет? Это правда. — Вот, почему. — Хан Джисон. Не знаю, чего ты так боишься, но это просто я, — говорит Минхо, сейчас его голос тверже. Это не злость. Это даже не разочарование. Джисон чувствует костями, как слова Минхо успокаивают, словно бальзам. Он еще больше хочет кричать. — Вот, чего я так боюсь. Ты смотрел на меня, и там, где все остальные видели... сломленного, или подлого, или злого, или что кого-то там еще, черт возьми, ты просто увидел меня. И каждый раз, когда я лгу или разговариваю, или дышу, ты всегда видишь меня насквозь. Ты видишь меня насквозь с того момента, как встретил меня, и это пиздец как пугает, хен. Кажется, будто ты знаешь, что я скажу, прежде чем я успею подумать. Кажется, что ты проник в мой мозг и вывернул меня наизнанку, а я не знаю, что делать с этим. В его груди тяжелеет, а Минхо улыбается, нежно качая головой. — Если бы я знал все, о чем ты подумаешь, прежде чем ты вообще подумаешь, почему ты так боишься говорить мне, что я уже знаю? Джисон издает задушенный, высокий, гортанный звук. Он хочет убежать. Он хочет кричать и пинать, и драться, и истекать кровью. Но больше всего он хочет, чтобы Минхо обнял его. Его хен подходит прежде, чем его глаза успевают заполниться слезами. Он притягивает Джисона к своей груди, обхватывает затылок маленькими ладонями и напевает. — Это не честно, хен. Почему ты хорош во всем? — хрипит он, и Минхо качает головой. — Ты не должен говорить, если еще не готов. Ты не должен говорить это когда-либо, Джисон-а. Если ты никогда не будешь готов сказать это вслух, я не буду заставлять тебя, — шепчет Минхо Джисону в висок; достаточно твердое обещание, способное нарушить принципы Джисона. — Это не честно, — шепчет он, Минхо смеется, поглаживая волосы у него на затылке. — Мне плевать на честность. Мне не плевать только на тебя. Джисон утыкается лицом в кожу шеи Минхо, треся головой, и крепче прижимаясь к своему самому любимому человеку на целом свете. О нет, — думает он, — о нет, я так сильно его люблю, как же больно, а я даже не настолько смелый, чтобы сказать это. – Будет лучше или хуже, если я скажу, что тоже люблю тебя? – Спрашивает он, и Джисон кусает ямку между его шеей и плечом, стараясь заглушить свой крик. Должно быть это не сработало, потому что Минхо вздрагивает от звука. – Значит, хуже? Джисон отчаянно цепляется за Минхо, держа его так, будто он уйдет, если эти объятия не оставят на нем синяков. Минхо не жалуется, продолжая лениво поглаживать Джисона. — О боже, что же нам делать? — хрипит он, и Минхо хихикает. — Все, что захотим. У нас есть вся жизнь впереди, чтобы придумать, Джисон. Что бы не происходило в твоей прекрасной головушке даже и близко не так страшно, как ты себе это представляешь. Сегодня ничем не отличается от вчера. Ничего не изменится и завтра. Мы такие же, какими были всегда, — замечает Минхо, Джисон выпрямляется, напрягаясь, как скрипичная струна, и он оскорбленно моргает. Его глаза покраснели, он мотает головой. — Ничего не изменится? Я влюблен в тебя, — говорит Джисон, ленивая улыбка Минхо растягивается на его лице с той же нарочито легкостью, с которой он делает почти все. — Точно. Так же, как и вчера. Так же, как и завтра. Если ты этого не осознавал, не значит, что этого не было, — говорит он. — Честно, Джисон, ты такой идиот, — дразнит. Джисон стонет, опускаясь низко на корточки и пряча лицо. Он говорит в ладони, но выходит невнятно, что Минхо не может ничего разобрать. — Вставай, ты драматизируешь. Теперь мы можем досмотреть фильм, когда мы установили, что оба в одинаковом положении? Я правда хочу посмотреть, как ее голова вывернется на триста шестьдесят. Ты должен прокомментировать мне последствия, — говорит он, и Джисон смотрит на него снизу вверх. — Ты самый худший! Все мое мировоззрение раскололось, а ты только и хочешь, что посмотреть, как кто-то притворяется одержимым,  — упрекает он. Минхо просиял и, поворачиваясь на пятках, оставляет Джисона на кухне. — Хм, как хорошо, что ты все равно меня любишь, — говорит он через плечо, Джисон вздыхает, смотря, как тот уходит. Время за секунду меняется со скорости света на патоку, вселенная дает ему много времени, чтобы впитать это все в себя. Сердце бешено колотится в его груди, а темные волосы Минхо отросли длиннее, чем обычно. Он идеален. Он идеален, и Джисон готов умереть прямо на кухонном полу. — Ты идешь? — зовет его Минхо, когда наконец усаживается на диван, и Джисон спотыкается, спеша к нему. Кажется, так случается всегда: Минхо неторопливо и осознанно шагает вперед легкими шагами, в то время как Джисон карабкается следом за ним. Хотя, это нормально. Минхо всегда готов подождать.