Заткнись

Тарталья дергается, когда в наушниках невыносимо громко гремит раздражающая трель звоночка. Сначала он паникует, затем в суматохе сбавляет звук, только потом отвечает. И молчит, почти не дышит даже. Слушает, что творится на том конце. А там – ничего. Тише, чем у него самого. – Это тебя там надо было приютить? – раздается после недолгого, зато напряженного, молчания. Тихо-тихо так раздается, и Тарталья не понимает ничего – это он убавил звук до нуля или собеседник еле живой и шепчет из последних сил? Голос приятный. Но, даже такой тихий, звучит резко и грубо. Даже слишком грубо, но Чайльд не может не восхититься им с первых же секунд. Запись выключается, ролик переносится на неизвестный срок. На лице невольно появляется довольная ухмылка, Тарталья почти мурчит. – Меня. Пиши что-то в чат. Не спрашивает, не говорит ничего. Послушно пишет. Тарталья слышит торопливое постукивание по клавишам. Он с облегчением отмечает, что со звуком все в порядке. В чате несколько раз проносится одно и то же сообщение. Ник короткий и простенький, Чайльд даже не обращает на него внимания, не старается запомнить. Только текст имеет значение – «пш чтт в чт». Только сейчас Тарталья в полной мере осознает, насколько же ему будет трудно. Он горько усмехается и наконец телепортируется. Сначала он старается разговорить. Задает огромное количество глупых вопросов, не касающихся темы. Но в ответ получает только невнятное мычание или сухие короткие ответы, такие же невнятные. Потом – молчит. Это оказывается правильным подходом. «Собеседнику» так нравится больше, он становится продуктивнее. Никакого напряжения между ними во время молчания нет. Когда Тарталья пытался говорить, его было в разы больше. Но он все равно не доволен, он хочет эмоций, хочет смеха, хочет разговоров ни о чем, хочет нормально насладиться прекрасным голосом. Они проводят в тишине слишком много времени. Тарталье это не нравится. Этот человек действительно помогает ему, но совершенно безмолвно. В какой-то момент все начинает раздражать. Хочется заорать, наехать, начать ссориться, рассказать, что помощь и вовсе не нужна. Хочется сделать хоть что-нибудь, чтобы вызвать реакцию и вывести на слова. Но Тарталья старается сдерживаться изо всех сил. Знает – оно того стоит, своего он еще добьется. Все, что можно услышать, - чирканье зажигалки, глубокие вдохи и рваные выдохи, шипение напитков в жестяных баночках и цоканье их же крышечек. Чтобы хоть как-то себя успокоить, Тарталья считает все это, строит какие-то догадки, представляет себе того, кто находится на том конце и успешно убивает себя всяким вредным хламом. Он не до конца уверен, что этот человек курит и пьет алкоголь. Может, просто балуется с огнем, а открывает один за одним лимонады. И все же что-то настойчиво шептало, какие именно напитки открываются, зачем именно нужен огонь. – Пятая банка, зажигалкой ты скрипишь седьмой раз. Это вредно, кстати, – волнение почти не напускное. Тарталья и сам развлекается курением и алкоголем время от времени, но явно не так увлеченно, как его «собеседник». – Плевать. Веришь? – наконец громко и четко. Чайльд доволен собой. Кажется, он затронул правильную тему, и останавливаться на этом не намерен. Он рассказывает поучительную лекцию о вреде такого образа жизни, правилам которой не подчиняется и сам. С каждым словом его голос звучит довольнее и довольнее, а улыбка становится шире. Нажатия по клавишам с той стороны становятся намного более нервными и громкими, дыхание участилось. Тарталья стремительно приближается к своей цели. – Ты сейчас вылетишь отсюда, - ответ заставляет Тарталью заткнуться и буквально прикусить язык. Злость в тоне – удивиться и даже разочароваться. Эту эмоцию он уже слышал, нужна другая. Добивался он несколько другого результата. – Извини-извини. Я и сам не против побаловаться, ¬– примирительно смеется Тарталья. – Я думал, ты будешь гриферить. – Я не конченый, – в голосе еще сквозит былая злость, но ее почти вытеснило безразличие. А еще, человек говорит намного громче. – Но ты был близок. Наконец Чайльд может оценить голос в его нормальном состоянии. Оценить все так же высоко и даже выше. Почти безжизненный, но успокаивающий. Грубый, хриплый, но с этим же по-своему нежный и бархатный. У Тартальи сбивается дыхание, он давится воздухом, внезапно застрявшим в легких. Ему безумно интересно, как выглядит человек с той стороны. Ему безумно интересно, насколько отличается реальность от нарисованных его сознанием образов. От предвкушения бегут мурашки. Стратег из Чайльда ужасный, но он решает, что за секунду придуманный план – проявление всей его гениальности. - Прости еще раз, - неловко смеется, на что получает лишь громкий вздох. – И еще. Заранее. – Верни дом, – теперь спокойствие напускное точно. Тарталья кляться готов, что его собеседник закатил глаза. Он добился, чего хотел. Вывел на слова и эмоции. Но теперь ему этого мало. Он хочет увидеть этого человека, знать о нем все, держать его ближе к себе. И все из-за голоса. – Хорошо! – настолько веселый, что бесит сам себя. – Тогда скажи свое имя. Молчание длится невыносимо долго. Зажигалка скрипит раза 3 подряд. Лишь после глубокого вдоха Тарталья наконец получает ответ. – Сяо, – голос настолько грустный, что становится даже совестно. Но останавливаться на таком ничтожном результате Чайльд не намерен. Его благородная цель оправдывает все мерзкие средства. Дом Тарталья вернул. Но все его содержимое – нет. Новое требование он придумал, но не знал, как лучше к нему подойти. Снова в лоб – глупо, может ничего не получиться, Сяо и так расстроен, кажется. – Дальше что? Вебка? – Сяо пытается пошутить. Лучше бы молчал. – Именно! Я тоже включу, не волнуйся. Сначала на экране кромешная тьма с мелькающей оранжевой точкой. Но Сяо включает лампу и смешно щурится от света, быстро-быстро моргает. Все в этом человеке производит на Тарталью неизгладимое впечатление. И лохматые крашеные волосы, и огромная протертая футболка, и розовые наушники с кошачьими ушками. Миниатюрная фигура, тонкие пальцы с сжатой в них сигаретой. Особенно Чайльду нравится взгляд. Пустой, но в нем остался какой-то озорной огонек, который Тарталье хочется разжечь еще больше. Если бы он не слышал голоса, то обязательно бы подумал, что Сяо – девушка. Или ребенок. – Тебе пятнадцать есть? – Двадцать два. Будет, – Тарталья надеется, что обида в голосе и – еле заметная – на лице ему не просто померещилась. – Давай быстрее. На Сяо с интересом пялится пара ярких голубых глаз. И Сам Чайльд такой яркий, что аж тошно. Даже с первого взгляда они – небо и земля, слишком разные. Их непохожесть с каждым мгновением растет со скоростью геометрической прогрессии. Что-то вынуждает огонек в глазах Сяо разгореться. – Тарталья, двадцать четыре! – восторженно орет и ослепляет широкой улыбкой. Держится эта улыбка ровно до того момента, пока Чайльд не замечает безразличный взгляд, который заставляет улыбку исчезнуть, будто и не было. – Заткнись. И дай вк. Тарталья добивался именно этого.