Романтика и влечение

— Жопа. Нельзя сказать, что Юра не имел права выражаться так, как ему заблагорассудится, но Отабека коробило всякий раз, когда Юра выражался (истинно по-русски), передавая всю глубину ситуации, в которой оказался. — Почему? Вопрос логичный, но скорее риторический, нежели действительно требующий ответа — «жопой» у Юры называлось обычно все, что хоть как-то не вписывается в его привычное расписание, будь то плохим или хорошим. Впрочем, к этому Отабек привык уже довольно давно, и всякий раз, прилетая, учился у Юры изобретать мат почти сразу. — По кочану, — откликнулся тот и пнул носком кроссовка попавшийся под горячую ногу камень. — И по капусте. — Че? Отабек, конечно, Юру знал давно, но порой чужие филологические познания его все же немного удивляли. Прошлую «классическую русскую поговорку», к примеру, он догнал спустя десять минут. И то с трудом, здорово разозлив «я к тебе в учителя не нанимался» Юрочку. Но вообще это не так уж и важно было. Общаясь со звездой русского фигурного катания, Отабек понял одну очень важную, почти философскую вещь: любишь — терпи. Потому что перевоспитать Юрочку не мог никто — он не поддавался. Хрипел, сопел, злился и брыкался, но воспитываться отказывался наотрез. Так что Отабек забил, решив, что если пригорит — тот и сам прекрасно справится. — Хуй через плечо, — сплюнул угрюмо ледяной тигр России, поправляя протертый уже ремень спортивной сумки. — Поговорка такая. — Да ты что. Отабек даже не пытался скрыть сарказм. При общении с Юрочкой самое главное — занять доминантную позицию. Иначе Юрочка на тебе как на пони ускачет галопом вдаль. А пони — это потому что лошадь ему по размеру не подходит. — Какие мы злые, — Юра поднял на него строгий взгляд, и во взгляде этом не было ничего, кроме страдания и совершенно явной голодухи после многочасовой тренировки. — Пошли поедим. Я тебе заодно экскурсию по России проведу. Будем патриотично ходить по родным улочкам, восхищаться зимним пейзажем, сугробами, морозом минус пятнадцать, сосульками по лбу и шаурмой. — Я не буду шаурму, — немедленно обозначил свою позицию Отабек. — Она меня пугает. — Не будешь шаурму жрать — я тебя испугаю. Из уст сташестидесятисантиметрового Юрочки звучало это несколько угрожающе только для Отабека, отлично знающего, как больно порой умеют кусаться русские несовершеннолетние мальчики. Он покорно пожал плечами, заранее принимая поражение в их догонялках от не самой безопасной русской пищи, и приобнял Юру за тощие плечи, только чтобы поиздеваться. — Пусти немедленно! Тот возмутился, но вырываться не спешил. Сумка острым коньком ударила Отабека по боку, видимо, защищая честь своего хозяина, и он сдался. — Что у тебя случилось-то? — Отабек возобновил предыдущий вопрос, чтобы не оставлять шанса молчанию повиснуть в воздухе. — Ходишь злой. Недовольный. Как будто не рад мне. — Я рад. Юра откликнулся совершенно искренне — Отабек знает — сам несколько месяцев клянчил возможность увидеться, но как-то безэмоционально. На его Юрочку, клокочущего яростью на любую вставшую поперек муху и со всем потоком чувств обычно убеждающего его в обратном, стоит Отабеку (иногда действительно только чтобы все эти чувства увидеть) предположить ненужность собственного визита, не походило совершенно. Как будто из его Юрочки кто-то высосал все соки. — Ты расскажешь, в чем проблема, или мне из тебя клешнями вытаскивать? — Отабек умел быть назойливым, когда это требовалось. Особенно если это требовалось Юре. — Блин, Бека, не лезь, — тот устало закатил глаза, и в свете уже зажегшихся в вечернем сумраке фонарей лицо его, обрамленное одновременно и светом, и тенью, показалось чем-то вроде произведения искусства. — Там с коньками проблема. То есть не с коньками, а со мной. То есть… елки-палки. Говорю же, короче, не лезь. — Я позвоню Якову. Отабек вообще-то умел даже угрожать, когда это требовалось, особенно учитывая, что угрозы были вполне оправданы — номер Якова у него есть, так же, между прочим, как и его номер у Якова: Отабек выступал в роли юриной няньки, а заботливый родитель никогда не доверит ребенка кому попало. — Сволочь, — беззлобно откликнулся Юрочка и сдался под отабековским напором. — Ладно. Ты только не смейся. У меня за всю тренировку ни один прыжок не вышел. Даже одинарный! Я, блин, не смог прыгнуть ни аксель, ни тулуп, ни… да ничего. Три часа катался как дурак и выслушивал от Якова, какой я урод. А Лиля, су… дура эта, знаешь как смотрела? Юра даже остановился, чтобы выглядело более наглядно, и немедленно скорчил рожу, действительно очень напоминающую лицо Лилии Барановской на пике своей презрительности. — Не знаю, что сказать, — Отабек откликнулся голосом, полным сочувствия, действительно не зная, как реагировать. — Ты хотя бы примерно знаешь, в чем причина? — Да в том-то и дело, что нет, нихрена, — Юра продолжил шаг, сгорбившись, казалось, еще сильнее. — Звонил Виктору жаловаться, так этот придурок заявил, что я выгорел, что мне отдых нужен. Ну или это… толчок. Хотя насчет толчка уточнил, и почему-то вполголоса, что мне пока рановато, и посоветовал, цитирую: «не тренироваться пару дней. Или недель». Скотина, блин. Совсем там поехал в этой своей… Японии. Идея с толчком Отабеку неожиданно понравилась, но свои мысли он предпочел держать при себе, вслух соглашаясь с Виктором: — Никифоров может и прав. Ты сам подумай: у него опыт уже. Я бы послушался на твоем месте. — Послушался бы он, — Юра сморщился, скрещивая руки на груди и игнорируя прилетевшую по бедру сумку с коньками. — Никакой поддержки, Бека. Плохой из тебя друг. — Обижаешь, — Отабек насупился, но больше для вида, стараясь увести разговор подальше от больной для Юры темы. — Ты есть будешь? — Да, и ты платишь, — тот отозвался, явно возвращаясь к привычной и любимой озорной наглости. — А потом знаешь куда пойдем? — Куда? — Отабек поднял бровь, в душе радуясь тому, как быстро в Юре одно настроение сменяет другое. — На каток, — гордо заявил тот и кивнул головой в каком-то северо-южном направлении. — Тут недалеко пруд застыл. А у меня коньки с собой. — Юра, там кататься нельзя. К тому же небезопасно. Под лед провалишься — я тебя спасать не буду. — Будешь, — Юра уверенно опроверг его слова, улыбаясь во все тридцать два зуба. — И вообще я не провалюсь. Я легкий. — Ты тупой, — буркнул Отабек, внимательно следя, впрочем, за тем, что Юра на тупого не обиделся — незачем им ссориться.

***

Отабек отправил в рот последний кусок самсы (выпавшего в последний момент шанса сбежать от угрожающе вонявшей шаурмы) и уставился на заледеневший пятачок, скалившийся ему явно издевательски. А потом перевел взгляд на уже прикончившего шаурму Юрочку, прямо стоя стягивавшего с себя кроссовки, и ощутил, как нехорошо кольнуло в груди. — Юра, милый, давай не надо? — он предпринял последнюю попытку отговорить упрямца от неминуемой смерти, испытывая сильнейшее нежелание открывать для себя температуру воды морозной пятнадцатиградусной зимой. — Я не хочу за тобой прыгать. — Иди в жопу, — отозвался «милый», натягивая конек на сползший носок. — Я хочу кататься на катке сейчас и здесь. Я хочу риска. Хочу драйва. — А я хочу, чтобы ты остался здоровым. Отабек не отступал, понимая, что выпустить Юру на ехидно сверкающий лед значило собственноручно подписать контракт на, во-первых, экстренное спасение утопающего, а во-вторых на должность выхаживающей Юру весь отпуск сиделки. Такие перспективы его не устраивали совершенно. — Много хочешь, — отозвался негодник и плюхнулся попой в снег, не выдержав-таки стойки на одной ноге. — Останусь тут, если пообещаешь мне желание. — Какое? — Отабек, наученный опытом, знал, что во фразе этой ничего хорошего сокрыто не будет. — Чего тебе надо? — Скажешь, про какой толчок Никифоров говорил, — провозгласил Плисецкий, сверкая наглыми глазами. — Ты-то, гадина, всё знаешь, да? — Договорились, — немедленно согласился Отабек, прекрасно понимающий, что сделки на лучших условиях ему не представится больше никогда. — Надевай обратно кроссовки.

***

— Вещай, — Юрочка козой прыгал вокруг него, игнорируя сугробы, доходящие до середины икры. — Я весь внимание. — Да ничего такого там нет, я бы тебе и так сказал, — Отабек хмыкнул, дернув широкими плечами. — Но договор есть договор. Никифоров говорил про… э… либо про поцелуй, либо про секс, но, судя по последней реплике, скорее второе. — Хочешь сказать, мне ради четвертных нужно либо кого-то засосать, либо с кем-то потрахаться? — Юра выгнул бровь. — Это тупо так-то, но, Бека, у меня к тебе… — Не-не-не, — Отабек замахал руками, хотя и сожалея в глубине души, что отказывается. — Тут сложнее. Тут чувства должны быть. Романтика, там, влечение, все дела. — Так у меня к тебе есть и романтика, и влечение, — Юра пожал плечами, явно не придавая своей реплике никакого особенного значения. — Ну нравишься ты мне. И я тебе нравлюсь. Вот и все влечение. Никаких проблем. — Ты конечно хороший психолог, — Отабек хмыкнул. — Но это другое. Мы с тобой друзья. А целоваться надо с тем, в кого влюблен, понимаешь? — А то ты меня только за друга считаешь и не мечтаешь зажать ночами? — Юра явно был далек от того, что люди порой называют эмоциями. — Я вот например с тобой бы с радостью поцеловался. — Ты мне сейчас так в любви признаешься или манипулируешь? — Отабек сунул в карманы замерзшие руки, удивляясь Юриной простоте в подобных вопросах. — И то, и другое, но больше первое, — без всякого стеснения отозвался тот и высунул язык, ловя одну из редких снежинок. — Ну что, Бека, любишь меня? — Ну люблю, — усложнять разговор не хотелось. Оно есть как есть, и пока все неплохо. А что будет дальше — это и не важно в целом. — Получил что хотел? — Нет еще, — Юра резко остановился, затормозил Отабека тоже, дернув за рукав дутой куртки, и уставился прямо в глаза, растягивая в улыбке крашеные морозом щеки. — Целуй теперь. — Так хочется тебе? — он не нашел возможности сопротивляться Юриному очарованию, ловя окружающую их атмосферу свежей легкости и открытости. — Сказал, что любишь — выполняй супружеский долг, — серьезно заявил Юра и пристроил обе свои ледяные ладони Отабеку на щеки. — Целуй. И Отабек послушался. У Юры губы были мягкие, хоть и обветренные немного зимним ветром, и пахли клубничным бальзамом. Целовался Отабек впервые — раньше никому не хватало смелости припереть его к стенке подобным образом, а Юре наглости было не занимать — вот и получилось. Насчет Юры он уверен не был, но в опытности его сомневался — слишком уж неловко он елозил. — Здорово, — Юра расплылся в довольной улыбке, стоило Отабеку чуть отстраниться — ухватить воздуха. — А еще можно? — А ты прыжки поставишь? — Отабек почувствовал за собой право прибегнуть к шантажу так же, как Юра обычно делал с ним. — Да-а, — Плисецкий фыркнул и потянулся к нему снова, убивая запахом бальзама. — Все-е.