Прощай

— хэй, Зуши.       Каэдэхара садится рядом и распускает свои белокурые волосы, освобождая их от резинки. В руках молодого человека впервые появляется пачка крепких сигарет и зажигалка. Кадзуха закуривает и давится от непривычки. Сигареты явно не его. — А помнишь, как мы одним летом ездили на пляж? — у блондина с красной прядью в волосах вырывается нервный смешок и он делает очередную затяжку, вновь кашляя. — Я тебе этого никогда не говорил, но… мне действительно понравилась та поездка. знаешь почему? Ты был рядом. ◇◇◇       То лето выдалось крайне жарким и Кадзуха отказывался выходить на улицу под любым предлогом, предпочитая сидеть дома в объятиях с холодным полотенцем. Тогда-то Скарамучча и предложил съездить к океану, на пляж. Ночная поездка не слишком то и освежала, как ожидал младший. В машине было душно даже с открытыми окнами и между молодыми людьми висело нешуточное напряжение из-за недавней ссоры. Каэдэхара не очень то и хотел извиняться за тот инцидент, хоть и понимал, что сам был виноват, но гордость не позволяла. — Прости, ладно? — младший наконец-то нарушил ночную тишину, что царила в машине, не считая шум колёс и дороги. — Не хотел задеть тебя своими словами.        Светловолосый отрывается от ночного вида за окном и смотрит на молодого человека, что сидел сейчас за рулём. — С дубу рухнул? — Скар видит, как Кадзуха морщится от сигаретного дыма, который выпускал старший меж своих губ, куря в окно и вновь отворачивается к пролетающему мимо пейзажу. Ребёнок. — Это я должен извиняться перед тобой.        Больше они не ехали в той тишине, что была ранее. Простой разговор расставил все точки над «i». Океан уже близко. ◇◇◇ — Я должен был сразу извиниться, — пачка опустела уже наполовину, а рядом образовалась маленькая кучка истлевших сигарет. — Ты был счастливым в то время, а теперь молчишь. ◇◇◇        Ближе к вечеру, когда солнце уходило в закат, на пляже стало приятно холодать. Кадзуха развалился на шезлонге под зонтом, а его расстёгнутая гавайская рубашка открывала вид на голое тело с впалым животом. — Ну и зачем ты вытащил меня на пляж в такое время? — недоумевает Куникудзуши и подходит ближе, смахивая дыханием мешающие волосы, что лезли в глаза. — Даже на солнышке не понежиться.        Младший приоткрывает один глаз и приспускает солнечные очки. Взгляд хитрый, изучающий, одним словом: привычный. «Любимый», — мелькает в мыслях молодого человека с иссиня-чëрными волосами и тот улыбается лишь одними уголками губ. — Здесь людей нет, — хмыкает Кадзуха и хлопает рядом с собой по шезлонгу, приглашая сесть на это место. — Иди ко мне.        Как только старший садится, юноша с глазами цвета рубина обхватывает лицо любимого. У них редко получалось остаться наедине, вдали от всех. В эти редкие моменты каждый миллиметр лица Каэдэхары оказывался зацелован, а на теле Скарамуччи появлялись собственнические, чуть алеющие засосы, что через какое-то время принимали фиолетовый отлив. Они действительно были счастливы в то время. ◇◇◇ — Я твои любимые цветы принёс, — будто невзначай сообщает Кадзуха. — Ты ведь до сих пор любишь васильки? Любишь ведь? А в ответ тишина. Печальная и давящая.        Скромный, безымянный могильный камень холодил спину, когда светловолосый юноша облокачивается на него спиной сидя на земле. Этот холод наводил лишь тоску и нагонял хрустально чистые слёзы. — Прости меня, — говорит Кадзуха и склоняет голову, пряча лицо в ладонях. — Прости, что не сумел оказаться рядом, когда тебе было плохо.        Слёзы сами скапливаются в уголках необыкновенных алых глаз, которые так любил Куникудзуши. Кадзуха шмыгает носом и обнимает себя за колени. Сигарета, последняя из пачки, тлеет и продолжает быть зажатой между пальцами. Простенький букетик из васильков давно валяется на земле и потихоньку начинает завядать. Эти цветы прямо так и тянуло сравнить с жизнью. Они были прекрасны, пока их не сорвали. С Скаром также: его улыбка была самой чистой, а смех искренним, но спустя время он стал увядать, а после и вовсе покинул этот мир.        Каэдэхара больше не может находиться в этом месте. Вставая на ноги и отряхивая одежду от земли, он поднимает букет любимых цветов своего возлюбленного. Губы юноши мягко, почти невесомо касаются мраморной плиты и васильки оказываются прямо на ней. — Прости меня, ладно? — Кадзуха вытирает слёзы рукавом и вновь проводит пальцами по холодному камню. — Знаешь, что я люблю тебя? Скажи что знаешь. А в ответ тишина. Давящая и мрачная. Ему никто не ответит.        Каэдэхара уходит с чувством вины, коря себя за свою же невнимательност. Старший бы не хотел, что бы его малыш Кадзуха вновь плакал. И только ради него одного, на губах играет чуть печальная улыбка, а на рубиновых глазах высыхают остатки слёз. Он уходит от туда обещая вернуться, оставив там цветы и лишь одно единственное: — Прощай.