Рисунок

            Дома тепло и сонно. Кровать манит к себе невиданными чарами, a хлебница, небольшая плетёная корзинка с печеньем, борется с ней, желая приковать к себе и чайнику ещё на полчасика, только перед сном. За окном в свои полноправные владения вошла ночь. Небо посинело и потемнело, на улице зловеще засветились фонари и фары машин, их свет бродячими псами пробегал по стенам квартир, в которых не нашлось денег на плотные шторы. Как стекляшка отражал блики мокрый ребристый асфальт.       Дима заваривал чай, поддавшись лёгкому голоду. Игорь спал, как казалось. Лежал на животе, обнимая подушку и подперев щеку плечом, и укрытый одеялом, принесенным его молодым человеком. Такой домашний и уютный.       Дима сидел за столом, иногда посматривая на него. Когда тот ворочался, Дубин прятал лицо за белой кружкой, будто страшась, что его поймают. Хотя, с чем поймают? С тем, что он любуется любимым мужчиной?       А любоваться есть чем. Сильная спина, подсвечиваемая светом настольной лампы, совсем немного, будто скрытая от любопытных глаз, притягивала взгляд с неимоверной силой. Было ощущение, что полумрак дразнит Диму, не показывая ему Игоря полностью, не давая насладиться им в полной мере.       На долгие, тягучие взгляды, когда он лежал или просто замирал, а не спешил на новое дело и не подхватывал тревожную волну полицейского азарта, в очередной погоне за преступностью, реакция всегда была одна и та же. Спрашивал, что с ним не так, а когда Дима признавался, в чем дело, начинал смеяться. По-доброму, ласково. Его умиляло то, как нежно к нему относится его партнёр. Только смотрит, любуется. Дубина его смех не задевал, но вызывал кучу вопросов. Неужели Гром не понимает, что он чертовски горяч и не смотреть на него просто невозможно? Что дело не в Дубине вовсе, и не в том, что он втрескался в него, как мальчик. Нет, конечно же не в этом.       Влюбленные, кроткие, робкие взгляды на себе Игорь ловил постоянно. Когда переодевался, когда готовил, когда выходил из душа. От них было не спрятаться, и над ними не хотелось смеяться. Поэтому Дима был в полной уверенности, что он не раскрыт и таен в своих действиях. Потому что сигналов от Грома, что что-то не так, не поступало. Наивный, наивный Димка.       Так что момент, когда можно наблюдать за ним столько, сколько душа пожелает, а не крадучись, он нагло использовал. Ну, нагло только по своим меркам. Сидел и смотрел, на всякий случай защищаясь кружкой. Развратник.       В груди цвело, разливаясь, горячее чувство собственичества. Не самое, возможно, здоровое, но представьте себя на его месте: Майор, мирно сопящий у вас в кровати, лежит, светя накаченной спиной, радует глаз. А ко всему этом можно прибавить то, что он с ним, между прочим, уже семь месяцев встречается. Как тут не думать, мысленно кому-то хвастаясь:       — "Мой Гром. Только мой Гром."       Вот и Дима понимал, что абсолютно невозможно не злорадствовать в такой, поистине прекрасной ситуации.       Игорь в очередной раз вздохнул и повернул голову в другую сторону, немного меняя свое положение. Сердце Димы ушло в пятки, страх быть пойманным, не ясно почему, был сильным.       Теперь Гром казался ещё горячее. Теперь видна и шея с плечами, такие не похожие на Димины. Хоть Дубин не был, отнюдь, можно сказать, не был, дрыщем, с Громом он не мог соревноваться. У него было стройное, атлетичное, положим, не накаченное и не обитое мышцами изнутри, тело. Весь фокус в том, что у Димы огромное преимущество: он не выглядит как служитель закона и человек, повязавший Чумного Доктора. Ну не возникает с ним таких ассоциаций. А очень зря, потому что он довольно силен. Не сказать, что он какой-нибудь супергерой, но ему без труда удавалось завалить Грома, пусть и в шуточной схватке.       Гром же был весь как модель. Ему, как казалось, не с большим трудом давались его формы. Он не особо и ценил то, что имел. Просто жил с прессом, при напряжении которого неплохо виднелись кубики мышц, с сильными руками и головокружительной, в случае с Димой, спиной. Ничего необычного, верно?       И вот сейчас, смотря на него, хотелось визжать. Воздух будто сам подкатывал к гортани, задевая голосовые связки и вырывая из горла восторженный визг. Конечно, этого не происходило на самом деле, всё-таки ночь на дворе. Но горло так же сжалось, пульс так же участился, и грудь так же горячо придавило.       Этот момент хотелось запомнить в памяти, сохранить на долгое время, чтобы когда надо, вот так внутренне повизжать.       Дима осмотрелся. На подоконнике лежал его скетчбук, с оборванными Игорем страницами. Пыл Грома к работе был сравним с нездоровой любовью. Каждый раз, когда кто-то из коллег звонил и начинал диктовать данные, с которыми нужно было работать, любая околобумажная вещь в квартире Грома становилась записной книжкой. Игорь, честное слово, старался не трогать Димкины альбомы, но вскипающая от злости кровь, когда на очередной Питерской улице какой-то недоразвитый (или переразвитый, идеалист херов) начинал кобениться, не давала Игорю думать. Он брал и делал. Потом стыдливо обнимал Диму, прося прощения за порчу имущества. Дубин дулся, но не долго. Когда на задании поблизости Гром примечал хороший канцелярский, он, наказав всю падаль Петербурга, отправлялся туда и брал самые лучшие материалы и самую дорогую бумагу, порой оставляя себя без шавермы. Ну, а что поделать. Любовь зла.       Жестяная коробка фаберовских карандашей призывно поблескивает под стулом, спинку которого творчески украшает постиранная футболка Игоря, сушащаяся от горячей батареи. Дубин пол вечера отстирывал ее от шаурмечного соуса. Бог знает, что туда кладут, но отлипла эта дрянь не раньше, чем Дима не замочил ее, предварительно замылив хозяйственным мылом. Хоть Игорь и настаивал, что завтра он просто наденет что-то другое, и что в крайнем случае он может собрать все грязные вещи в доме и постирать их разом, но его хозяюшка была непреклонна, как с ней не разговаривай.       Дима бесшумно, по крайней мере, очень стараясь, встал из-за стола и забрал скетчбук. Победно выдохнул, ни звука, пока добирался, не издал. Он шел на цыпочках, боясь разбудить Игоря. Не только потому, что ему вставать рано, а ещё потому, что свой коварный план ему надо было производить в тишине и без свидетелей.       Металлическая, слегка погнутая упаковка могла нарушить тишину. Дима стоял, задумавшись о том, стоит ли ее вообще брать и какую альтернативу он может им найти.       Как-как там говорится? Кто не рискует, тот не пьет шампанского? Диме больше нравилось: "кто не рискует, тот не рискует", но сейчас первая фраза была более уместной, хоть алкоголь он и не жаловал. Но это метафорически, разумеется. Однако, если на минуту задуматься о том, что может получиться, если он рискнёт, в голове рисовался вполне позитивный образ, слегка подкрепляемый жаром в области ребер.       Ощущалась его мелкая шалость как нечто огромное и опасное, внушающее приятный азарт. Это и дурманило, и пугало. Но слишком ему Игорь нравился, чтобы не сделать этого, не перешагнуть через себя. Прямо ужас, как нравился.       Носки, нагло украденные у Грома, сейчас были великолепным подспорьем, чтобы бесшумно двигаться по полу. Дима шагал каждый раз приставляя ногу и останавливаясь, пытаясь разглядеть эмоции на лице спящего и ничего не подозревающего Игоря. Да, так до цели добираться раза в два дольше, но зато так намного надёжнее. Наверное, он смотрелся комично.       Когда из кровати опять послышался звук хрустящих простыней, тихий низкий вздох и бормотание, Дубин чуть не упал. Слава богу, выровнялся и, на всякий случай, сел на пол.       До карандашей оставалось всего пара шагов, кажется, совсем немного. Дима храбрился и шел до конца, с бешеным ритмом пульса. Ну, вернее полз.       Когда плоская коробка похолодила кожу стало чуток полегче. Поспокойнее.       Дима держал ее двумя руками. Там, внутри, было куча кучная обрубков сточеных карандашей и даже грязный ластик. Все это добро радостно шумело при любом удобном случае. Вот и сейчас, стоило Дубину встать на ноги, как из футляра радостно забренькало.       Гром что-то выдохнул и упёрся лицом в подушку. Диме стало дурно. Но это не значит, что он не продолжит.       С грехом пополам добравшись до стола, Дима глубоко вздохнул. Неужели он реально хочет это сделать?       Сев на стул, Дубин хлебнул немного чаю. Он был уже остывшим, не таким вкусным, как ещё минут десять назад. Обидно. Но все равно приятно, что он сумел достать все, что ему нужно, для его страшной затеи.       Гром лежал, все так же призывая Димины глаза смотреть на него, а руки, теперь уже, писать его.       Скетчбук был открыт на новой, абсолютно случайной странице. С содроганием души открылась коробка карандашей, сопровождающаяся тихим металлическим щелчком. Гром не проснулся, хоть это было достаточно громко. Дима опять испугался, что его поймают. На полпути к победе. Обидно будет до слез.       Гладкая бумага ощущалась неприятно, пусто и незаполнено. Пальцы, уже обхватившие грифельный карандаш придельной мягкости, начали сами выстраивать образ, избавляя глаза от дискофморта. Тени, свет, мышцы, структуру ткани, так приятно ложившуюся вокруг Игоря — листа не хватало, чтобы передать все, что Дима чувствует.       Как нарисовать мурашки? А дрожащие руки? А то, как ласково он его хочет коснуться? А настоящее восхищение? А щекотку, пробивающую волнами все, черт возьми, тело, доходящую прямо до сердца и сжимающую его сильно-сильно, до боли?       Это, должно быть, умеют художники-эксприсионисты, но не Дима, рисующий просто то, что любит.       — Ты долго будешь грифелем шуршать? — сонно раздается из-за подушки. Серые Игоревы глаза так и сверкают в ночи, смеются, — Спать из-за тебя невозможно, служитель муз, — в Диминой головушке мыслей много. Особенно о том, в какой момент проснулся Игорь и видел ли он его хождения. Так густо Дубин ещё не краснел, за неимением такого чудесного опыта. — спать мы когда думаем?       Дима замотал головой, что-то бурно отрицая. Ему хорошо бы понять, что именно.       — То есть, мы спать вообще не думаем? — удивлённо спросил Гром, разворачиваясь и откидываясь на подушки. Теперь спины не видно, но видно грудь. Добавьте ещё и хриплый, сонный, низкий и очень ласковый голос, который Гром применял только к любимому. Ещё лучше. А Диме, к сожалению, только хуже. Игорь замечает, но ничего не предпринимает. А может и не замечает. В темноте плохо понятно.        Какое счастье, если ему ничего не видно, ничего не ясно и ничего и никогда до него не дойдет.       Дима опять мотает головой, то ли отрицая слова Грома, то ли стараясь отмахнуться от назойливых мыслей, как от мух.       Игорю не нравится, что Дима молчит. Но разговорить его сейчас — затея не самая лучшая. Тогда им лучше помолчать вместе, верно?       Гром встаёт. Ещё не проснувшийся до конца, несобранный. Подходит к столу, к Димке, к его рисунку. Вглядывается, на ухо шепчет так интимно:       — Приукрасил, конечно. — бледные, трясущиеся, теплые ладони кладет себе на плечи, губами находит ухо и целует.       Диме очень-очень страшно. Но так хорошо и приятно, что найдя руками его спину, царапает ее ногтями, совсем легонько. Будто проверяя, правда ли все это происходит.       Его ведут в кровать. Сегодня там будет тепло и тесно. Так, будто два сердца друг к другу прижались. Доверчиво и нежно.