Действенный способ оперы

— Дост-кун! — громко шепча, пытался достучаться до друга Гоголь, — Дост-кун! Федя! Идея сходить куда-нибудь, развеяться, принадлежала Николаю, который уже более 30-ти минут умирает от скуки. Конечно, он ведь понятия не имел, что Достоевский решит, словно опера — лучшее место для досуга. Хотя, его оплошность, можно было и догадаться, что Глава Крыс выберет настолько унылое место. — Тихо, — шикнул на шута Фёдор, с огорчением отвлекаясь от происходящего на сцене, — Что ты хочешь? — Мне грустно, Дост–кун! — почти развалившись на компаньоне, проныл Коля. Ему совершенно не хотелось тратить еще полтора часа своей жизни на завывание какой-то барышни. Нет, Николай, конечно, с уважением относиться к классике и тому подобным вещам, однако вытащил друга он не за этим. Шут надеялся на что-то более активное — вообще, было прекрасно, если бы они остались на одной из подпольных квартир, пили чаек или алкоголь, забыли о работе и поддались романтичному настроению дня влюбленных. Но это все мечты, которым не суждено сбыться. — Разумеется, тебе грустно, — закатив глаза, Достоевский отпихнул от себя друга, — это самый трагичный момент всего выступления. Николай лишь вздохнул, переводя взгляд на главную героиню, в руках которой умирает её любовник. Иногда Гоголь задумывается, что каждый из них может погибнуть в любую секунду на задании — таково несчастье преступников. Смотря на парочек, что сегодня собрались тут: кто-то с букетами, кто-то мягко целует в щеку партнера, кто-то вытирает слезы с лица возлюбленного человека, одновременно хотелось и блевать, и рыдать в воображаемую подушечку от тоски влюбленности. Если бы только Федя не был таким холодным, словно глыба льда. Если бы только не трусость Коли, что боится отрицательного ответа и гомофобии. Как-никак Достоевский родился и вырос в Матушке-России, а там явно строго со всем этим. — Як завжди, — сложив лапки на груди, Николай нахмурил брови. Ему хочется любви, как и другим. Но чаще всего, особенно в подростковом возрасте, люди видели в нем лишь клоуна. Отрекались от него, радуясь наступившей тишине, будто серьезным Коля быть не может, будто не замечая слёз под эмоциональной маской, будто он пустое крикливое существо. Когда-нибудь, когда он станет бесполезным, знает Гоголь, и Федя отвернется, крестясь и благодаря Бога. Для Николая этим Господом стал Дост-кун. И, возможно, после его ухода или смерти Коля обретет желанную свободу, однако проверка этой теории может стать фатальной ошибкой. — Может пойдем отсюда? — переходя обратно на русский, обратился Гоголь. У него уже голова разболелась от этих всех вокальных партий. Очевидно, тут будет много музыки, это ведь опера! — Ты можешь идти, если хочешь, — даже не повернувшись к собеседнику, прошептал Федор, — однако я хочу досмотреть. — Ладно, так уж и быть, — на фальшивом веселе сказал Гоголь, разводя руки в разные стороны. Впрочем, он совершенно не хотел покидать Достоевского. Быть точнее, он не хотел провести этот день в одиночестве: лучше уж так быть с любимым человеком, чем никак. — послушаю я эту мелодраму на Россие 1. — Дякую, Дост-куне, що хоча б викупив цілий балкон, — тихо прошептал он себе. Актеры на сцене менялись, голоса смешивались в гармоничную композицию, сюжет двигался вперед. Зрители, словно куклы, отвечали артистам настроением: забавная сцена — смеются, трагичная — и до плача доходит. Дост-кун не такой. У него беспристрастное выражение лица, устремленное на сцену. Время от времени, шут желал сцеловать эту эмоцию, заставить Фёдора чувствовать что-то приближенное к тому, что тот чувствует убивая свою жертву. Если Гоголю для этого придется пожертвовать своей жизнью, так и быть; может после смерти свобода возьмет его под свое крыло. — Дост-кун, — спустя 10-ти минут молчания, шепнул Николай, — Дост-кун! — Успокойся, — снова попытался заткнуть компаньона Глава Крыс. С одной стороны, его забавляла эдакая неусидчивость Николая, но, с другой стороны, в данный момент, это начинало раздражать. Он предполагал, что шут не выдержит двухчасовую оперу, однако прошло от силы 50 минут, так что пусть сидит и не рыпается, а не нравится, выход где знает. К тому же, если Гоголь думал, что Фёдор понятия не имеет или не принимает во внимание 14 февраля как праздник, то он глубоко ошибается. Разумеется, Достоевский знает, почему друг звал его гулять и весь день нервно, будто обиженно смотрит на влюблённых. — Федюша, я спокоен, — обвив руками предплечье друга, улыбнулся Гоголь, — Я, что, уже не могу к тебе обратиться? — Можешь, конечно, — даже не пытаясь выпутаться, поудобнее устроившись в лапках шута, вздохнул Глава Крыс. По сути, его не очень то и заботила опера: он раза четыре на ней был, но посмотреть, как от чувств распирает Николая — святое. Забавляет, как шут неосознанно обиженно закусывает губу, нервно теребит собственные пальцы, счастливо и немного устало улыбается. Это все притягивает. Вроде, ничего сверхъестественного или особенного, многие так делают, но каждая его эмоция выбивает из-под ног землю, заставляя задыхаться. — Прекрасно, — сильнее прижался к Федору Коля, прыснув со смеха, — меня вот всегда интересовало чё они орут. Вроде как, у нас тут нет глухих. — Они не орут, а поют, — все-таки переведя взгляд на Николая, сказал Достоевский. Он совершенно спокойно относился к такого рода высказываний: дело привычки. Безусловно, некоторые слова шута и в правду удивляли Главу Крыс, но не своей глупостью: Гоголь достаточно умный и образованный человек, что решил прятать себя за маской клоуна, а точностью попаданий в ситуацию. — Если бы они просто пели, у меня б уши так не закладывало, — жестикулируя, парировал Коля. — Николай, прошу, — немного поморщился Достоевский. — Нет, ну серьезно! — быстро лепетал Гоголь, улыбаясь все сильнее, ведь ему удалось привлечь внимание Дост-куна, — Я будто в самолете сижу, а эта музыка — рычание двигате.. Договорить ему не дали, поскольку быстро ухватили за руку и, схватив за горло домашней футболки, в которой был Коля, притянули. От такой резкой встряски у Николая закружилась голова, а осознав в каком положении находится, еще и паника подступила: между лицами едва ли было 5 сантиметров, носы почти соприкасались, одна ладонь была на бедрах Федора из соображения баланса, а другая в плену. Гоголь удивленно уставился в глаза темно-фиолетового цвета. Его взгляд был прикован к этим темный омутам. В свою очередь, Фёдор рассматривал чужие губы: каждую ранку и сухость. — Надеюсь, это действенный способ тебя заткнуть, — прошептал Достоевский, накрывая чужие уста своими. Это был не глубокий и уж тем более не французский поцелуй; сухой и скомканный, словно детский. Федя уже хотел отпрянуть, однако Николай, придя в себя, зарылся пальцами в темные волосы, не давая отодвинуться. Перевалившись через подлокотник, Коля уселся на чужие бедра. Он прошелся языком по нижней губе, прикусывая ее. Глава Крыс, конечно, немного удивился такому напору и наглости, однако решив, что “не можешь противостоять — возглавь”, обнял за талию. Дыхание сбилось, а тела были настолько близко, словно одно целое. Пока актриса из последних сил пела, эти двое тратили свои силы на битву за роль ведущего. Николай кусался, чувствуя приторный вкус крови, а Фёдор наоборот тянуще облизывал губы. — И вправду действенный способ, — усмехнулся Дост-кун, оторвавшись на секунду.