Доброе утро

      Они вдвоем вываливаются из запотевших двойных дверей ванной. Это помещение лишь чуть уступает комнате по размерам, сплошь мрамор и зеркала, единственная уступка тому, что Энжел хотел полностью открытое пространство. Валентино думал про анфиладу комнат, бассейн и увитую плющом террасу с коваными решетками, на котором было бы приятно выпить кофе, подставив лицо лёгкому ветерку, но, пожалуй, и так вышло неплохо.       Не подземелья, в которые терпеть не может спускаться Энжел. Не вилла в пригороде, до которой слишком долго добираться по пробкам. Скрытые апартаменты в сердцевине верхушки небоскреба — ангелочку ведь положено быть ближе к небесам.       Просто небольшая — по меркам Валентино — комната за семью печатями. Комната с потолками, которые не давят даже на него. Комната, где не надо ссутуливать плечи, чтобы протиснуться в дверные проёмы, комната, где не боишься ненароком смахнуть что-нибудь, разведя длинными руками. И при этом — комната, достаточно уютная, чтобы не казаться гулким залом пустующего дворца, комната, светлая, обставленная просто, без каких-либо претензий и очень функционально — для них двоих.       Кровать необъятна и разорена, пледы скомканы в ногах, подушки разбросаны, несколько штук валяется на полу. Кухня наоборот в идеальном порядке, и Энжел вальсирует к ней, приподняв коготки и бесшумно переступая умасленными подушечками лапок.       От него невозможно оторвать взгляд и тяжело — руки. Даже странно, насколько они похожи — высоки ростом, многоруки и поджары — и насколько разные — по виду, по образу мыслей, по судьбам, которые волоком протащили их по жизни и свели вместе — лишь после неё.       Валентино встряхивается — просто чтобы расправить мех живого манто на плечах и удобней уложить широкий ворот скользкого шёлкового халата. Пояс затянут, и ткань ласкает кожу, одновременно наэлектризовывая и вызывая приятную щекотку.       Свой халат Энжел не потрудился запахнуть, и тот сползает то с одного, то с другого плеча, пока наконец не оказывается на полу. Под лучами утреннего солнца он уже высох и распушился, как белый цветок одуванчика — дунешь, и улетит с ветром. На самом деле под своей мягкой шёрсткой, делающей его похожим на плюшевую игрушку, он жилистый и мускулистый, чертовски увёртливый и выносливый.       И сейчас он хлопочет, собираясь готовить завтрак. Тосты уже в тостере, на плите шкворчит сковородка.       Насладившись картинкой с расстояния, Валентино приближается и притирает его пахом к краю столешницы, но Энжел только смеётся, оттопыривая меховую попку, и продолжает колдовать над едой.       Рабочее место продумано идеально — отсюда только руку протянуть и до ящиков, и до плиты, и до холодильника. Запах бекона и тостов начинает наполнять помещение. Валентино распахивает холодильник и даже не сомневается. Из батареи пакетов с соками на дверце он, минуя яблочный с мякотью, персиковый, апельсиновый и виноградный, выбирает вишнёвый. Сегодня Энжел захочет вишнёвый.       Заодно из морозилки подхватывается брикет мороженого. Другие руки уже выпотрошили и сложили в стеклянную чашу комбайна пару бананов. С брызгами туда же переливается сок, следом летит бо́льшая часть мороженого.       Они работают сноровисто, не сталкиваясь, будто многорукий бог из индийского пантеона. Бекон на сковородке сменяют любовно взбитые венчиком яйца; включается комбайн, и насыщенный тёмно-вишнёвый разрывают мазки снежно-белого, потом цвет выравнивается, став почти розовым.       Энжел раскладывает по тарелкам свой сегодняшний фьюжн-завтрак — прожаренные ломтики бекона, пышный омлет по-японски, хрусткие тосты и несколько смешных сосисок-осьминожек с прорезями глазок, счастливыми улыбками и завившимися от жара щупальцами.       — Достань мне куркуму. — Просит Энжел.       — Ничего не можешь без папочки, детка. — Притворно ворчит Валентино.       — Ты сам решил про эти полки! До них без приступки можешь достать только ты. — Капризно пищит Энжел, но желанная банка уже в его руке. Валентино наклоняется, чтобы уткнуться лицом в распушившуюся причёску. Кажется, что она на самом деле пахнет солнцем и жасмином.       Энжел запрокидывает голову ему на грудь, доверчиво прикрыв глаза, подставляя расслабленные ждущие губы, и Валентино склоняется ниже, притянутый как магнитом. Никто не смог бы устоять.       Ещё порция мороженого плюхается на дно каждого бокала, с внушительным побулькиванием переливается пузырящееся месиво, последним следует шипение — и коктейли скрываются под шапкой взбитых сливок.       Энжел собирает пышные пики пены с бортиков чаши и не глядя сует пальцы в рот Валентино. Чуть промахивается, оборачивается, чтобы глянуть на дело рук своих, и прыскает, увидев кривоватые растекающиеся розовые усы. Они слизывают их наперегонки, и вот уже оба вымазаны по самые глаза и счастливы.       Они несут добычу к прикроватному столику. У Валентино только коктейли, и есть чем дотянуться до Энжела, в шесть рук жонглирующего кучей тарелок и мисочек.       — Что ты хочешь посмотреть? — Спрашивает тот, сноровисто сервируя завтрак.       — Включай хромого. — Снисходительно разрешает Валентино.       — Он тебя раздражает.       — Ничуть. Он меня убаюкивает.       — Ты собрался спать?!       — Может, и подремлю полчасика.       Энжел фыркает, он вообще не понимает, как рядом с ним можно спать:       — Хорошо, тогда я взобью подушки.       — Подушки, которые я предпочитаю, всегда взбиты и всегда с тобой. — Валентино мимоходом оглаживает полукружия груди, одновременно чуть прихватывая ягодицу. Когти, а вслед и пальцы утопают в пуху.       Энжел хихикает и выворачивается — ровно с таким промедлением, чтобы дать понять, что он вовсе и не против. Высвободившись, он заливисто хохочет и, повиливая задом так, что ходуном ходит гибкий позвоночник, огибает кровать. Там он, задорно выпятив ягодицы, демонстративно расправляет сбитые пледы и собирает раскиданные в беспорядке подушки к изголовью.       — Всё готово! Опустишь жалюзи?       Валентино кивает, отходит к окну и замирает, купаясь в льющемся на него свете. Дёргает узел пояса, и халат, огладив торс, спадает к ногам.       Бабочки раскрывают крылья один раз — когда выходят из кокона. Ему дарована возможность делать это столько, сколько захочется — и он расслабляет волоконца мышц, которые стягивают и сморщивают тончайшую ткань крыльев, ужимают их компактным капюшоном, скрытым богатым воротником. Крылья опадают, как занавес, до самого пола, а потом распахиваются, парусами ловя в себя живительные свет и тепло. Они сами подбирают нужный, самый удачный угол, и кровь начинает быстрее пульсировать в жилах, наполняя его силой.       Услышав звуки заставки, Валентино сдвигает ползунок на управлении. Свет тускнеет быстро, но плавно, будто на солнце набегает грозовая туча, а потом и вовсе сменяется бархатным полумраком, прорезанным точечным блеском редких звёзд.       Всего лишь толковый учёный, способный из инфракрасного обогревателя и набора ламп собрать управляемый девайс, и ты получаешь окно, в котором солнечное утро сменяется жарким днём, а затем и тёплым июльским вечером. Так в аду представляют себе рай. В этой комнате они просто обманывают себя. А может, за всей бутафорией, именно эта комната — настоящая.