Photography

— Улыбочку!       Слышен звук затвора, камера щёлкает дважды, и Чуя, раздражённо вздыхая, роняет голову на сцепленные в замочек пальцы, недовольно бубня под нос проклятия. — Я ведь просил не фоткать меня вне студии, — рычит он, но в голосе нет той ноты злости, с которой люди идут на убийство. Скорее, это коктейль из усталости и нелюбви к работе с добавлением доброй щепотки ненависти. — Прости-прости, — шатен напротив него прикладывает руку к щеке, лучезарно улыбаясь с закрытыми глазами. Другую руку с фотоаппаратом он на всякий пожарный вытягивает вдоль спинки дивана, чтобы никакие недовольные рыжие мальчики не смогли дотянуться и разбить к чертям объектив. Фотик дорогой и явно не старой модели, и это ещё одна причина беречь его, как зеницу ока, конечно, после того факта, что на эту камеру Дазай копил сам.       Чуя бросает на него испепеляющий взгляд, но, стоит миловидной официантке подойти к их столику, как лицо Накахары вмиг принимает доброжелательный вид. Словно лавина, стремительно сошедшая с горы и исчезнувшая у подножья, гнев как рукой сняло. Хотя, почему «как»? Накахара буквально провёл ладонью по лицу, чтобы не испугать девушку. Он-то знает, что его взглядом можно металл пилить.       Чуя заказывает кофе, дружелюбно улыбаясь, и Дазаю даже не нужно слышать, что именно пьёт объект его воздыхания, ведь давно уже выучил наизусть — эспрессо. И обязательно с булочкой с корицей.       За окном гул Йокогамских дорог. Машины снуют туда-сюда, люди галдят, как в последний раз, но всё это создаёт какую-то особую атмосферу, присущую только их с Осаму встречам. Сидеть в кофейне на углу фотостудии просто блаженство, особенно летом, когда на дворе стоит убийственная жара, когда на небе ни единого облачка, хотя, даже будь там одно или два, они бы всё равно не скрыли за своим ватным телом испепеляющее дневное светило.       А в кофейне уютно. Кондиционер приносит спасительную свежесть, а запах выпечки и напитков так и затягивает внутрь, присесть на диванчик где-нибудь в уголке, откинуться на мягкую спинку, или, наоборот, сложить руки на столе и спрятать в локтях уставшее после изнуряющей работы лицо, чтобы никто из окружающих не мог видеть проступающих мешков под глазами.       Чуя плохо спал, в особенности летом. То ли жара губительно влияла на него, то ли тварь под кодовым именем бессонница решила опутать его своими мерзкими и вязкими, как деготь, руками. Он не знал, да и не старался понять. Просто приходил в квартиру своего семпая, клал голову ему на колени и долго, очень долго лежал так с закрытыми глазами, пока Дазай не начинал его тормошить, приговаривая, что, мол, пора бы принцессе в кроватку. Безусловно, рыжий бесился неимоверно. Он — принцесса? С чего бы! Осаму видел его пресс, видел его тело, идеальное, с рельефными мышцами, точно он был статуя какого-то древнегреческого бога. И Чуя как-то... не стеснялся?       Да, их связывала лишь работа: Дазай — начальник и по совместительству главный фотограф студии, Чуя — лучшая в его карьере модель, идеал красоты, эталон мужественности, чего только стоит его торс... И Накахара правда рад, что между ними есть какая-то химия. Свидание после работы? Без проблем, шеф, во сколько? Романтическая ночь со свечами, кровать и совместное купание? Да пожалуйста. Он не считал себя геем, нет. У него была и есть, пусть и не идеальная, девушка, которая любила и любит его и к которой когда-то и он испытывал чувства, но либо судьба-злодейка за что-то невзлюбила Чую, что он оказался меж двух огней, либо он сам загнал себя в столь запутанное положение. И, признаться, ему было не так важно знать ответ. Вечер у Юан, кино, цветы и шоколад? Окей, детка, он купит всё это, лишь дождись. Ночь с Дазаем, страсть и мокрые поцелуи? Почему бы и нет.       Он... признавался себе, что эгоист, и что с чувствами людей играть ох как жестоко, но он ведь не играл? Он просто следовал по течению, полностью отдавшись жизни, и не задерживался долго у одного берега, балансируя чётко на грани.       День за днём пролетали одинаково. Съемки до обеда, перекус с семпаем и вновь работа, и так до выходных. Порой, конечно, будни скрашивала компания Осаму, и он правда был рад этому. Выросший в неволе, вдали от сверстников и людей, что могли бы стать друзьями, ибо всё детство провёл в разъездах по миру с матерью, он просто-напросто не знал, как вести себя, когда два относительно приятных человека проявляют к нему интерес. Хотя, о приятности Дазая можно было призадуматься.       Он был чертовски красив, и Чуя даже не скрывает, что запал на внешность, полностью забив на внутренний мир. Пускай за маской дружелюбия и придурковатости и скрывался отчаявшийся в жизни юноша, он всё равно любил его. Любил, и каждый раз, оставаясь с ним наедине, мог позволить себе стянуть с его худого тела бинты, провести ладонью по выпуклым рубцам шрамов, зацеловать каждый, непременно оставив пару-тройку красный пятен. И Осаму позволял ему. Он открывался, впуская в свою почерневшую душу иллюзию любви, зная, что Чуя с ним просто от скуки, от делать нечего, но всё равно раз за разом разрешал проникать горячими пальцами под рубашку, оглаживать плоский живот, грудь, осторожно при этом целуя в губы. Он подставлялся под ласки, такие необходимые и заменяющие настоящую любовь.       Наверное, Дазай бы запросто мог сказать, что питает чувства к своей модели. Вполне оправданно. Чуя красив, как бог, горяч и свеж, и не только девушки, даже мужчины порой на него слюну пускают втайне. Но внешность — не всё, не самое главное. Стоит копнуть глубже, нырнуть в душу, как откроешь целый мир. Накахара имеет сердце, и он, чёрт возьми, как никто другой может поддержать, как бы самому сложно ни было. Не раз его слова вытаскивали Осаму из петли, останавливали руку, в пальцах которой блестело лезвие. Чуя мог найти те самые слова, сказать их с той самой нужной интонацией, что они становились спасательным кругом, вытягивая из пучины отчаяния.       Быть может, рыжий сам этого не понимал, делал на автомате, совершенно не задумываясь, но тем самым много раз спас хотя бы одну жизнь от кончины.       Усмехнувшись своим мыслям, Осаму опускает взгляд вниз, на опущенный теперь под стол фотоаппарат, и с лёгкой улыбкой просматривает последние сделанные фото. Чуя получился смазанным рыжим пятном, будто лисица махнула хвостом перед объективом. Но Дазай всё равно рад. Где-то в глубине души он доволен собой, что смог покрутить мозги Накахаре, и счастлив, что после ухода Чуи, когда рыжеволосое божество поймёт, что несчастный фотограф ему ни к чему, у Дазая останутся хотя бы его фотографии, которые он, несомненно, положит в альбом с сердечком на обложке.       Но кто такие люди, чтобы предугадать судьбу в точности каковой она будет? Никто не знает, что ждет в будущем, и, вполне возможно, что именно рядом с Осаму Накахара будет встречать рассвет за рассветом вплоть до самой смерти.