Рандеву

Когда Кадзуха рядом, сердце Итэра бьется так громко и быстро, что ему страшно, вдруг оно не выдержит всех этих чувств и остановится. Путешественник отводит взгляд, прячет лицо, делает вид, что это какой-то другой, чужой звук, и он пытается понять, откуда этот стук раздается. Но у Кадзухи слишком тонкий слух, и он сразу все понимает. Улыбается. Так спокойно и тепло улыбается, что у Итэра в животе — узелок из красных ниточек. Вокруг — бескрайнее море, они — на краю отвесного утеса, откуда видно весь Ли Юэ, Итэр — безнадежно влюбленный, Кадзуха — загадочный и приятный, в воздухе — белые бабочки. — В Инадзуме есть одна легенда. В прибрежной деревне жил старик Такахама, и не было у него ни жены, ни детей… Голос Кадзухи льется тягуче и завораживающе, словно мед, вплетается в шум листьев и моря, и Итэр слушает его с широко распахнутыми глазами, ловит каждое движение губ и нотки интонации. Слушает про болезнь Такахамы, про умершую возлюбленную, про белую бабочку, про смерть, побежденную любовью. Закончив, Кадзуха ловит пролетающий мимо листочек и прижимает к своим губам. Мелодия, спокойная и умиротворяющая, радостная, чуть грустная, раздается с утеса и парит над морем, до самой гавани Ли Юэ, где, Итэр готов поклясться, трудящиеся в порту рабочие удивленно поднимают свой взор к небу и пытаются понять, откуда льется эта музыка. В голове сами собой складываются картинки о бедном старике и его несчастной беззаветной любви. Ему нравится мысль о том, что после смерти люди могут возвращаться на землю в виде белых бабочек. Кадзухе это тоже нравится — он это слишком четко видит. Потому что так чувствуешь себя менее одиноким. Итэр сидит на краю и болтает ногами над крутыми камнями склона. Сердце затихает, умиротворенное, но в животе все еще горит неугасимыми угольками нежная влюбленность. Кадзуха стоит рядом, протяни руку — и коснешься оранжево-красной ткани его кимоно. — Ты столько всего знаешь… и играешь так красиво, — выдыхает Итэр, когда мелодия смолкает, и сам смущается тому, с каким восхищением и как невпопад он это сказал. Кадзуха садится рядом, аккуратно, чтобы не задеть путешественника случайно (хотя ему этого очень хочется, до безумия хочется), и смотрит на слепящее солнце и белые облака. — Я рад, что тебе понравилось, — Кадзуха опускает голову, слишком быстро, но путешественнику кажется, будто на бледных скулах на секунду разлился нежный румянец. Весь мир замедляется, все стихает, и Итэру кажется, что вот он — идеальный момент для признания. Но молчит. Ему страшно до сбивающегося дыхания, до нервной дрожи в коленях, до онемевших, не желавших больше двигаться губ. И все, что он делает — опускает руку на землю, касается нагретых солнцем камней и пытается успокоиться от чувства тепла на почему-то замерзших кончиках пальцев. Кадзуха молчит слишком долго, улыбается отчего-то. Его ладонь лежит рядом с ладонью путешественника и ощущается где-то на другом, подсознательном, энергетическом уровне. В этой тишине так хорошо и спокойно, что Итэр позволяет себе забыть про свою цель, про проблемы Тейвата, про горести и тяготы жизни. Есть только миг — он, Кадзуха, море и ветер. Когда чужая рука накрывает его собственную, Итэр вздрагивает и непонимающе смотрит на самурая. Кадзуха молчит, разглядывает что-то далекое, недосягаемое. Пальцы оборачиваются вокруг ладони, и он тянет руку путешественника на себя, устраивает на своих коленях. От теплых и нежных прикосновений жар разливается по всему телу, и Итэр смущается еще больше от того, как Кадзуха нежно гладит его ладонь и после… подносит к своему лицу и нежно целует тыльную сторону. Тонкие губы касаются костяшек, всех по очереди пальцев, замирают на сплетенных линиях судьбы. Красный, смущенный, Итэр поднимает голову и видит его глаза цвета осени. Кадзуха моргает несколько раз, словно только очнулся ото сна, и медленно опускает его ладонь, на коже которой все еще горят поцелуи. — Знаешь… — начинает он, но голос срывается, и Итэр вдруг отчетливо, очень прямо и четко знает, что самурай хочет сказать. — Знаю. Потому что они понимают друг друга без слов. Потому что они — целиком, всей душой странники, везде чужие, но свои, измеряют мир своими шагами и впитывают в себя места, события, людей. Им слов не надо, чтобы понимать друг друга. Итэр шумно выдыхает, когда его губ вдруг касаются чужие губы. Кадзуха неожиданно оказывается слишком близко, но не наседает, ни к чему не обязывает. Можно спокойно отвернуться, встать и уйти, но путешественник продолжает сидеть на месте. Сердце снова заходится, захлебывается стуком, но этот звук теперь двоится, отражается эхом, будто их теперь два. Итэр вдруг понимает, что их действительно два, быстро и громко бьющихся — свое и чужое. Путешественник прикрывает глаза и прижимается к Кадзухе в ответ. Самурай снова берет его за руку, переплетает пальцы. Быстрый вдох, словно перед погружением в воду, и их обоих затягивает в долгий поцелуй. Кадзуха не целуется — он играет, словно на свирели, и их вздохи складываются в чистую мелодию, вплетаются в звуки окружающего их мира. Итэр чувствует себя инструментом, флейтой в руках начинающего музыканта. Самурай только учится осторожно, боясь сломать или получить не ту ноту. Эта игра — со вкусом ветра, соленых капель и горьких листьев. Когда дышать вот-вот станет невозможно, Кадзуха отстраняется, садится прямо и смотрит в его лицо, ищет любой, хоть самый маленький, намек на то, что Итэру неприятно, тяжело, больно — что угодно. Но путешественнику только хорошо. Он выравнивает сбившееся дыхание, смущенно улыбается и поправляет смявшийся от поцелуя шарф. Проходит минута осознания того, что только что произошло. Только сейчас Итэр понимает, что Кадзуха тоже ждал их встречи с нетерпением, что тоже не мог спать по ночам от лезших в голову воспоминаний и мыслей о том, как бы все могло быть. Потому что они действительно очень похожи. Самурай с улыбкой нежно заправляет золотистый локон за ухо, и Итэр вдруг осознает, что его волосы совсем растрепались. Кадзуха вообще очень внимательный и заботливый, пожалуй, даже чересчур, но путешественнику нравится это чересчур. — Иногда я говорю такие странные вещи. Не знаю, зачем рассказал тебе эту грустную историю. И неловко смеется. Итэр знает, почему. Белая бабочка садится на плечо Кадзухи, и светлая пыльца падает на кленовую ткань. Ее крылья слегка трепещут, и Итэр не может отделаться от мысли, что это чья-то душа сейчас прилетела к ним. Может, это кто-то из клана Каэдэхара приглядывает за своим потомком. Может, это кто-то, кто был знаком Итэру и сейчас хочет передать привет. — Давай я лучше расскажу тебе стихи, которые сочинил в своем странствии. Флейта раздалась В лесу и над морем. Видно, Ветер влюбился.