Взросление

Первый поцелуй.

Он происходит спонтанно, без лишних вопросов, удивительно правильно. После всего, что пережили врозь и вместе, после рассвета на открытой, так кстати, крыше, после учительского кофе в цзяневском термосе, после неловкого принятия обстоятельства

мы — рядом.

Он происходит неминуемо. Сложно сказать, кто делает первый шаг, а кто — последний, потому что перед прыжком в бездну — разговор, низкий и томный, почти шёпотом, сливается с завываниями весеннего ветра. — Как долго это продлится? — в пустоту под ногами бросает Шань. — Что? — Свобода. — Шэ Ли больше не имеет веса, — задумывается Тянь и переводит взор на пейзажи леса, — так что она тут поселится до следующего психбольного у власти. — Я не про это, — вздыхает Рыжий, — привязанности. Такие существуют в природе местной, в ней же разрастаются, подпитываемые страхами, скорбью и тоской, вместе с тем любовью и хрупкой верой. Над интернатом — расцветающее небо верескового оттенка и пепельный дождь, над исповедальней — крыша и сомнения в будущем неизбежном и мыльно-размытом, а над этим миром ангельским и наивным — проклятие прошлых поколений, ножом на деревьях вырезанное, в сердцах на выпускном брошенное, в молитвах слезами высеченное, от боли созданное: проклятие взывать к бездне и привязываться отчаянно, до беспамятства. — Как ты думаешь, — хрипло спрашивает Шань снова, — они долго будут в покое? — Честно? — Тянь вытаскивает из чужого кармана под неодобрительный вздох сигареты, — недолго. Они не те люди, которых мы в силах спасти — ни свержением авторитета, ни проповедями; они — заложники места, и показали это своим решением весьма красноречиво. Запах “Зоннанхаи” растворяется слишком быстро и безжалостно; Рыжий тоже чувствует потребность затянуться и нагло отбирает сигарету из чужих рук, перед ответным: — Я бы очень хотел сейчас с тобой поспорить.

Оба знают, что с правдой не спорят.

— Главное, — Тянь склоняется к острому шаневскому плечу, — что мы дали им шанс. Они так и останутся зависимыми мальчиками с пугающе безрадостным детством, да, но у них будет возможность выйти из порочной спирали смерти. Возможность выйти во внешний мир мудрее и немного старше. Они незаметно друг для друга курят одну на двоих с каким-то чуждым спокойствием и смирением, будто это легко и привычно, так по-родному странно и близко, что немного тревожно. Когда фильтр обжигает пальцы, Шань поворачивается и выдыхает клубок дыма прямо в лицо: — Спасибо за то, что мы повзрослели. И руки на шее, обвивающие мягко, притягивающие близко, подходят к светлой коже хорошо, просьба во взгляде ненавязчивая, почти как мольба, получает снисхождение, потому что совершенно идеально соответствует настроению и мыслям, атмосфере и ощутимой потребности. Сперва Шань ловит тёплый воздух, потом иррационально холодные губы и чувство незримое, но живое, оседающее в пространстве искрами и последними догорающими звёздами на небесном своде. Он чувствует свою неопытность, но желание, не контролирует движения тела, в абсолютной неловкости отстраняется, но не может отвернуться от того совершенного и расслабленного Тяня, что стоит перед глазами с чарующе розовыми следами на щеках. И возвращается обратно, припадает чувственно, вкладывает в прикосновение слегка больше, чем душу, и тает, млеет под ответной лаской почти разрушительной и искусительно-нежной, под тем, чего раньше недоставало, а сейчас — слишком много. Накрывает и растворяет. Они находят увлекательной игру на лидерство и опережение: когда медленно отстраняются и снова сливаются в общую массу, а потом вновь перехватывают инициативу и ведут с исключительным наслаждением по губам — губами. Учатся друг у друга целоваться — Шань мысленно это так называет и смущённо жмурится, — так же, как когда-то учились терпению и противостоянию, как учились уважению и чувствам, как учились любить — нелепо, несмело и смутно, но приловчились, вывернули наизнанку социальную норму сахарно-букетного месива, доказав самим себе в первую очередь, что простой прогулки по пляжу в полнолуние, танца под фортепиано в подвале и дежурства в коридоре достаточно, чтобы привыкнуть, а спасения друг друга от решения опрометчивого и бесповоротного для того, чтобы получившийся итог бесстыдно полюбить.

Как полюбить поцелуи за один невинный раз.

Тянь отстраняется, когда чувствует, что больше такой мучительно-приятной пытки не вынесет и определённо сотворит нелепость и глупость, если позволят зайти дальше и, прости, Господи, углубить это действие. Шань почти гипнотически влияет на него, так доверчиво тянясь в обратно и сталкиваясь с мягкой улыбкой. — Ты покраснел. Он просто закатывает глаза и отворачивается, скрывая алые скулы и уши, скрывая влажные губы, скрывая стыдливо всё, что успел прочувствовать и сквозь себя и всю редкую открытость и веру свою пропустить. — Иди нахуй. — Ты не в том положении, чтобы так испытывать меня. — Что?.. — Рыжий вновь вспыхивает, — блядь, как отвратительно! Хэ только смеётся и подсаживается ближе. — Вообще-то… — Не начинай, пожалуйста, не начинай… — …ты у меня первый. — Блядь, — выдыхает Шань сперва от отчаяния, — ох… блядь, — а потом от смущения. Тишина снова посещает крышу. Оттенки розового самовольно ползут по лицам и коленям, по видимой части забора, по близким и далёким лесным деревьям, вместе с ветром поющим о покое и мире, наступивших в безобразно-сумасшедшей реальности интерната. Непостижимый план, вероятно, у Бога на это пристанище грешников, если он раз за разом рисует на небе исключительно для него такие чудесные рассветы и закаты, призывает ангелов петь в коридорах, закрывает от штормов окна. Сколько бы скептицизма с крови местных не бушевало, нечто мистическое здесь было, есть и, в недалёком будущем, будет. Есть место, где по вечерам пересказывают библейские сюжеты и греческие мифы, где в подвале играют на фортепиано или курят траву, где лес способен скрыть секрет непозволительно позорный и важный, где библиотека — совершенное искусство, а коридоры — недострой с пачкающей спины штукатуркой. Есть этот интернат, покрытый мистикой и загадками, уже раскрытыми и теми, ответы на которые не найдут уже никогда — маленький мир со своими правилами и устоями, со своими традициями слегка безумными и травмирующими, но привычными. Теперь здесь есть и способность спастись, одно лишь условие — попытаться противостоять, если душа чувствует, что это имеет смысл,

ибо без него — совершенно безвыходно.

А они уже нашли выход друг в друге, нашли метод противостояния и причины быть рядом, нашли самого Бога (как и его отсутствие, впрочем). — И куда теперь? — едва слышно спрашивает Шань, когда солнечный луч на секунду ослепляет глаза. — Об этом мы успеем подумать — у нас целый день и одна вечность впереди. Рыжий кивает и запускает руку в грязные волосы с бетонной пылью, тянет несильно и расслабляется от чужой уверенности, позволяет хоть раз всему идти своим чередом. — Ты улыбался, — замечает Хэ. — Тебе никто не поверит. — Верно. Нам здесь уже никогда не поверят. — Знаешь, что на это говорит физика? — спрашивает Рыжий и притягивает рюкзак ближе. — Что-то вроде “действие вызывает противодействие”? — Да. А знаешь, что на это говорит Библия? — Представить боюсь. Рассвет быстро тает и призывает морозное бледное утро, призывает две тысячи девятьсот девяносто девять с половиной поцелуев в ладони, плечи и шею. На поставленный вопрос никто так и не отвечает, предпочитая тому побег обратно в комнату. Библия на это говорит: одно бедствие влечёт за собой другое бедствие,

ведь

бездна всегда

взывает к бездне.