golden butterfly: the first metamorphosis

Не храните больше, чем можете проглотить: ни любви, ни жары, ни ненависти.

***

– Много воды утекло с тех самых времён, когда силой фиолетово-алого пламени был поставлен весь Рай на хрупкие колени, призывая сложить покорно руки пальцами около пухленьких и бледных губ и издавать тихие протяжные от горя стоны совместно с быстрым, нервным чтением молитв. В то время юная и неопытная Судьба, дабы избежать разрушительного коллапса, разделила всех богов на тысячи осколков, которые светились по-своему, издавали звуки по-своему и даже пахли по-своему. Она назвала эти осколки "непорочными детёнышами", поскольку из каждого осколка появлялась новая личность, перенимающая постепенно характер, мотивы и цели того божества, из которого был получен сей элемент. Но сила артефактов была столь сильной и сокрушительной, что осколки передавались исключительно избранным существам и смертным. Только сама Судьба не вправе решать свою судьбу, что звучало иронично, и потому она не смогла разбить своё тело и разум на элементы. Заметив, как радостно хлопочут остальные боги над своими новыми "зверушками", главная богиня впервые проронила хрупкую, прозрачную, как хрусталь, слезу, разбившуюся на тысячу маленьких. Однако никто не смог понять её душевную рану. И настолько ей было паршиво в груди, так тошно, что богиня решила спуститься к своей сестре – Смерти, посчитав её своей последней надеждой. Всадница же услышала её, помолчала, обдумала и вынесла вердикт, который словно решал все проблемы девицы, – забрать двух детей из человеческого мира, которые прекрасно подойдут на роль непутёвых осколков, но в которых течёт сила, мощь, да такая тяжелая, что никто и не сможет её преодолеть. Поначалу Судьба твердила, что это невозможно, что нарушится баланс Вселенной, что, что, что… А Смерть лишь хихикала да плевала ей в лицо, изредка похрюкивая и кашляя. "Есть могущество в нас с тобой, сестра, да только у нас, что передавать умения мы можем да оставаться самими собой". Так две сестры и поступили. Одно дитя было стёрто с лица Земли руками Всадницы, хотя оно должно было прожить более пятидесяти лет, второго ребёнка Судьба не стала забирать, а лишь назначила ему путь самому явиться в сие мир. Богини постоянно за ними присматривали, пускай и не самым правильным образом. И души они не чаяли до тех пор, пока на верхушку дворца прямиком из королевства Тьмы стремительно не стала подыматься Справедливость, забравшая хитростью этих детей из-под носа двух великих девиц. Тогда-то те забили тревогу меж собой, разыскивая воровку. Втихую было принято решение выслать Справедливость из Света, а позже – превратить в хрупкую статую, не оставляя той ни сил, ни питательной энергии. Она погибала с каждым днём, увядала, однако никто даже и подумать не мог, что в статуе, посвящённой Справедливости, на главной площади Рая, на которой постоянно полно пьяни, ругани и драк из-за недопониманий, в агонии бьётся сама богиня. Когда она окончательно выбилась из сил и оставались считанные минуты до её кончины, Судьба не могла больше сдерживать себя в руках и на ватных ногах подошла к ней, в истерике разбивая её душу цвета мёда кулаками и вынимая из груди ценный сосуд с остатками могущественной силы. Из полученного проявилось несколько золотых осколков. Справедливость заметила их лишь краем глаза, с грустью улыбнулась артефактам и, наконец, перестала существовать. Потерянных детей так и не удалось отыскать, и, в отчаянии, те повторили грешную кражу. Из всех возможных кандидатов обе девицы заострили внимание на одном дитя, чей батюшка покончил с собой за один день до рождения своего сына, а матушка – сумасшедшая женщина, видящая выход в дешёвых храмах да подозрительных священниках. Как и первого ребёнка, этого не должна была касаться смерть ещё очень долго. Тем не менее таков расклад не помешал властительницам забрать жизнь юного мальчика, ломая баланс между миром людей и миром существ. Богини длительное время ломали голову, чьим же осколком он станет, и заключили обе силы в нём, дабы более не подвергать риску баланс. Отныне мальчик стал олицетворением жизни. Он есть Жизнь. Это было так невообразимо давно. Тогда божественные храмы не выделялись красотой, были хрупкими и неудобными, а трава настолько сочной и зелёной, что можно босиком было ходить и, мило, совсем невинно хихикая, пританцовывать под мелодию арфы. Великие яблоневые и вишнёвые сады, виноградные лозы, хороводы в честь легенд… Всё досталось Аду, а Раю – непредельные морозы, пурга и холода, айсберги и льдины. Прямо так и выглядели осколки по своей форме и ощущению, когда держишь их в человеческой руке. Это была плата за бесконечную и роскошную и тем не менее рискованную жизнь.

***

– Я точно знаю, что культ, который проводил здесь обряды, приносил в жертву Смерти исключительно осколки Справедливости, коих осталось всего трое, - не отрывая бездушного взгляда от пылающего тела своего друга, прохрипел Фир. - Однако есть ещё один осколок, который умер примерно так же, как и его "матерь", и теперь он питает это место в надежде на месть. – Ты предлагаешь их прикончить и позже отомстить? - с ноткой тревожности в своём тихом голосе поинтересовался Лабус. - Это как-то неправильно… – Неправильно – это убивать, ненавидеть друг друга, думая, что именно вы и ваши действия способны возродить справедливость в давно сгнившей Вселенной. Чем вы отличаетесь от тех, кто её и убил? – А чем ты отличаешься от них? - вопросил Альфёдов. - Ты истреблял студентов, истреблял храмы, кланы, коалиции. И тебе нисколько не стыдно? – Да, я совершил достаточно ужасных поступков, - кивнул с согласием убийца. - Впрочем, вы не собираетесь понимать всей сути, а я не собираюсь вам досконально всё объяснять – это пустая трата времени. – Тогда предоставь возможность рассказать им мне, раз уж ты не горишь желанием, - вмешался в разговор Рэйк и, не дожидаясь ответа, принялся рассказывать с нескрываемой хитрой улыбочкой на лице. - Всё дело в восстановлении справедливости. У нас имеется только два способа. Первый обозначает истребить все осколки богов, второй – завершить сие этап Вселенной и перейти к новому началу. Проблема в том, что ни один из способов не гарантирует желаемое, а потому мы совместили их в один план. – Если вам нужны осколки, тогда почему вы убиваете нас? - не сдержался Альф. - Мы не тряпичные куклы, над которыми можно издеваться, не бессмертные и тем более не осколки богов! - его голос предательски дрогнул. – Верно, - согласился Рэйк, картавя. - Вы не куклы и не бессмертные. Но вы осколки, что указано в документах директора. Ангелы сглотнули. Кажется, они попали в замешательство, ступор. Они никак не ожидали, что являются чем-то столь особым, важным, ценным, что даже не поверили. Они привыкли к тому, во что превратился пансион, их второй дом, приняли одну правду и считали ложью другую. И даже стало жалко убийцам, что их жизнь перевернулась с ног на голову, ведь мученики оказались не готовы разбить хрупкие розовые очки. И всё же они обязаны были её услышать. – Это невозможно, - отмахнулся снеговик, - мы всем Советом обыскивали его кабинет и ничего не обнаружили. – Вы и не смогли бы лицезреть эти документы, поскольку нашим информатором был Андрей. Бумаги о нынешних старших курсах и о бывших студентах пансиона он ловко своровал ещё несколько лет назад, сделал копию и вернул на место, о новых латонах – в первый день этого учебного года. Когда произошло убийство непутёвого директора, мы с лисицей приняли решение сжечь эти фальшивые документы, оставив оригиналы у нас. Да и тем более, вы же явно задумывались, почему Parnassius обладает столь высокой популярностью. – Значит, лишь по этой причине директор разрешал нам столь отвратительные действия… - осознал Арлабус. - Его решения отвлекали остальных существ от пансиона, чтобы никто не заподозрил, кто на деле обучается в нём. Почему тогда он оставался на втором месте по популярности? – Просто у пансиона великая история, а также здесь учат тому, чему не учат в остальных учреждениях. Благодаря этому никто не смог и близко придвинуться к нему, - объяснил парень. – Так вы ещё и работали вместе… - Альфёдов поднёс пальцы к подбородку, призадумавшись. Казалось, он собирал пазл в единую картинку, в которой некоторые детали оказались перепутаны. - Насколько я понимаю, ты тут уже учился ранее, но по какой-то причине тебя исключили… Не потому ли, что Надзиратели попросили тебя найти остальных детей богов и зарезать их? – Откуда ты знаешь, что культ назывался именно так? - оживился Фир. Помолчав, обдумая пару секунд вопрос, можно ли ему доверять, снеговик небрежно ответил: – Джаст поделился. Вероятно, он посчитал, что я как-то отношусь к ним, однако далее он не решился продолжить. Ты знаешь больше нас, следовательно, ты был хорошо знаком с ними. – Ты попал в яблочко… - помедлил убийца. – У культа ранее были свои шпионы, которые друг о друге ничего не знали. Наверное, чёрт доверился тебе и хотел раскрыться, но что-то ему этого не дало. Полагаю, это был страх за свою шкуру, так как прошлое шпионов культа… не самое приятное для твоих ангельских ушей и глаз. – Я подозревал… что он прячет от меня свои скелеты в шкафу, но мне не удавалось проникнуть в его разум… - Снеговик отрешённо поглазел на алую пыль, что витает в воздухе из-за силы полубога, а после, шмыгнув носом, устало прошептал. - Я его презираю. – Не говори так. Тебе не безразличен он. – И тем не менее я должен с ним покончить. Как бы подло это не звучало. Скорее всего он меня никогда не любил… – О, Правый… - убийца раздражённо потёр переносицу. - Как же мне не нравятся ваши разговоры о любви. Ровно так же, как и ваши заговоры против друг друга. Вы такие жалкие, знаете? – А ты сам кого-то истинно любил? Посвящал ли ты всё своё время только лишь одному человеку? Уважал его, заставлял себя улыбаться ради него? Восхищался формами, недостатками, его интеллектом? - срывался Артур на крик, обращаясь к латоне. - Ты не поймёшь, если тебе не знакомо это чувство. – Джаст любит тебя так же, как и ты его, - равнодушно раскрыл тот секрет. - Тебе не нужно было знать многих вещей, потому что чёрт не собирался тебя терять, а ты, раздобыв нечестным путём информацию, уже приговор себе и ему наметил. Ну что за цирк вы, ребята, устроили? – Так любил ли ты? - повторил архангел. Фир тяжело вздохнул. Парень чувствовал, что разговор идёт не в то русло, и с этим необходимо было разобраться прямо сейчас. К сожалению, студентов интересовали далеко не ответы на убийства, а выяснение чужого белья, что весьма озадачило юного бога. Перекинувшись взглядами с Клэшем, он виновато и неохотно почесал голову. Тело Кирилла уже тлело, что отзывалось горечью в груди парня, но он давно лишён эмоций, чтобы показывать нечто важное незнакомцам, с которыми скоро придётся попрощаться. – Любил. Дважды. Но сейчас это не имеет веса. Нам необходимо избавиться от всех осколков. Остались только вы, двое из культа и краденные дети. Потом мы запустим новую точку невозврата, и Жизнь создаст чистую Вселенную. Мы понятия не имеем, способно ли дитя создать могущую империю, и готовы пойти на такой риск ради благого дела. – Осколки питают богов… Вы правда надеетесь, что при перезапуске мира ослабленные боги сгорят и превратятся в новые звёзды? Что, если ничего из желаемого не оправдает себя? - с сомнениями в глазах и голосе спросил Альф. – Никаких "если" не будет, если вы начнёте думать не пятой точкой, а мозгами. – Что нам необходимо сделать? - сухо поинтересовался Артур. - Полагаю, нет надобности в том, чтобы привести к костру оставшихся детей Справедливости. – Ты прав, отныне в этом нет нужды. От вас требуется следовать своему первоначальному плану по избавлению Теней, дальше мы разберёмся сами. Видит Судьба, мы даже в силах вам помочь в сражении. Однако после боя мы обязаны спуститься вниз пансиона дабы совершить месть. Думаю, вы неприятно удивитесь, если выживете до того момента. Им важно время. Время, которое позволит довериться. Услышанное неприятно поражало, а оказывается, что есть вещи и похуже. Было больно, несказанно больно. И в то же время у них нет лишних секунд на раздумья. Убийцы заставляли идти на отчаянный шаг. И если всё услышанное правда, если всё услышанное – это спасение, тогда пусть благословят их те, против кого идёт война. – Да гореть тебе в Аду, если всё сказанное окажется наглой ложью.

***

Катана с лязгом встретилась с мечом противника. Её обладатель сильнее надавил на неё, и по мечу поползли разных длин трещины, а через пару секунд оружие и вовсе поломалось надвое. Пока тот отвлёкся, якудза, не теряя времени, вонзил свой клинок ему в живот. Врагу ничего не оставалось кроме отступления и кряхтения, а хозяину катаны – нападения. Никто из них не двинулся, парни замерли, играя в гляделки. Оба понимали, что бездействие ничего не решит и кто-то обязан напасть или сбежать первым. Но студенты не отрывали друг от друга заинтересованные, хитрые и полные сочувствия глаза. Их лицо читало всю палитру эмоций, от ненависти до любви, от отвращения до желания. Им было непозволительно, это выходило за рамки, и в то же время хотелось насладиться возможно последним присутствием, ароматом, прикосновением. Запомнить друг друга: каждую морщинку, каждую мелкую, невидимую глазу царапину, изгибы тела, детали одежд. У каждого в голове промелькнула мысль, что они друг другу недосягаемы и умереть от руки другого было бы куда интимнее жаркого секса с привлекательной брюнеткой, обладающей пышными формами. Заклятые враги, лидеры крупных организаций, один из которых отдался другому существу, наконец встретились без лишних ушей, чтобы признаться в чём-то сокровенном, но преследовать личные цели и не отступать. Кровь цвета вишни разливалась из глубокой раны на прессе, засыхала на мраморе, испачкала светлые волосы, ладони, плащ, чёрную рубашку. Парень закусил губу до небольшой струйки алой жидкости и, дразня, довольно улыбнулся, а после истерично и в то же время тихо посмеялся. Он присел, облокотившись об деревянный стеллаж с коробками, и выдохнул. На него красиво падал лунный свет, проникающий в мрачную и почти что тесную кладовую через окошко. Слова застревали в горле, и тогда ему приходилось кашлять. Кровью. Он решил, что ему пора, а другой решил, что тогда смысл жизни навсегда потеряет вес. Тогда второй тоже присел, стараясь не дотрагиваться до бедного мальчишки. Он не знал, что ему делать. Слёзы скапливались и держались как могли, а холодное, полное равнодушия выражение лица столкнулось с сердцем, что точно пыталось выпрыгнуть из груди. Он видно занервничал, старался не принимать чувства, напоминая себе о долге, плане, обо всех поступках противника. Подобно раненому, якудза аккуратно положил своё потёртое окровавленное японское оружие. Руки горели, пытавшись коснуться чужой, но при этом дотошно родной кожи, обнять, перевязать болящую рану, но разве это спасёт? Это неправильно, неправильно… Неправильно убивать раненого и ценного друга и неправильно не убивать того, кто с трепетом ждал судного дня, когда именно твоя кровь прольётся на землю и плоть станет такой уязвимой, что можно сделать с тобой всё, что только грешной душе пожелается. Исполнить все похотливые, садистские мысли, все возможности, что выдаются лишь настоящим убийцам, маньякам. Без разбору бы он выбрал убить во что бы то ни стало. Тот был исключением из правил. Дорогое воспоминание, взаимное дурачество и нелепое соперничество. Дружеская неприязнь и вместе с этим прикрытая симпатия. Самая страдальческая и возбуждающая игра. Поэтому нужно остаться при своих ролях, не открываясь. Это не про них. Они должны прожить, умирать и в ценные последние секунды думать, взаимно ли было или больная фантазия? Возможно ли было всё изменить? И когда каждый поймёт, что на все терзания всегда был ответ "Да", их силы иссякнут, и души виновато освободятся, больше не имея шанса поговорить и исправиться. Любовь не про них. Они нежны, они чувственны. Но они обязаны умереть под лицом самого близкого существа, коего встречали за всю жизнь. По крайней мере, один из них. Второй умрёт в раздумьях. Любящие люди надеются встретиться друг с другом на небесах, а для этих небес и не существовало. И потому они не будут признаваться, играя друг с другом. Они не будут вопреки всем ожиданиям, своим ожиданиям. Одно делало, обрекало их жизнь быть слаще. Запутанные, их тянуло друг к другу. Потому они и сгорели играючи дотла. – Я бы предпочёл, чтобы ты проваливал отсюда к чёртовой матери, - огрызнулся, всё улыбаясь, Веназар. - От твоей сгоревшей рожи меня тянет блевать. – Рад, что твои муки произойдут от моей руки. Я так долго ждал, когда смогу выпотрошить тебя и оставить гнить в подобном тёмном местечке, - сглотнул Клайд, и уголки его губ поползли наверх. – Тебя ни одна девушка не полюбит, - прокашлялся бывший глава Ордена, когда его голос совсем охрип. - Только если старая, дряблая карга. – Заткнись. Не делай мне нервы и дай насладиться твоими предсмертными тяжёлыми вздохами. – Насладишься. Ещё как насладишься. Но это будут не мои. - Второкурсник скорчил страдальческую рожу в попытке встать, однако его рана, тонкая линия, напомнила о себе. Он прижал её рукой, продолжая наблюдать за якудзой. Клайд взял побольше воздуха в грудь. - Что, заволновался? Признайся уже, что я играю не последнюю роль в твоей никчёмной жизни. – Признаться в этом звучит как признаться себе, что ты куда сильнее меня. Ты не являешься таким. – Вот как… - наконец Веназар отвёл свои помутневшие голубые глаза от обгоревшего лица главы клана куда-то в сторону. - Я всегда знал, что ты глуп и наивен. – Так глуп или наивен? – Глуп от наивности. Голос раненого стал совсем тихим, а веки его потяжелели. Он закрыл глаза, раскрыл рану, опустил руку на холодный мрамор. Клайд засмотрелся и, не выдержав, последовал противнику. Да и противнику ли? Взгляд метался из стороны в сторону, его руки чесали голову, тёрли шею и пальцы. Парень не находил себе места, он дёргался, отвернулся. Всё, лишь бы не вернуть взор на окровавленное тело. Впервые не хотелось лицезреть страдания существа. Ему было жалко, тошно, душно. Но что делать? Что же делать… – Убей меня. В груди предательски кольнуло. Клайд не поверил ушам, и он повернулся к парню. В душе он надеялся, что ему показалось, послышалось, что на деле он спит и в реалиях они самые лучшие друзья, что тот не просит, не умоляет, не теряет духа. А реальность оказалась куда более жестокой. Она не знает пощады, как и благородный рыцарь. Чудовища, не принимающие своих покорных демонов. – Убей меня, - полушёпотом, твёрже повторил Веназар. - Сейчас же. – Нет… – Ну же… Улыбка с его лица спала, а после вернулась. Слабая, грустная, но ни о чём не жалеющая. В ней читались извинения, всё добро, которое не досталось лидеру клана при жизни от него. Её обязательно нужно запомнить. Такой рыцарь больше нигде не повстречает: искренней, желающей милосердия, но принимающей свою необратимую участь. Она звучала как тихая мелодия, сопровождающаяся едва слышимым хором. Веназар ощущался божеством, окликался на молитву, один приходил на ум при слове "Всевышний". Он должен был вознестись. В его честь должны были строиться расписные дорогие церкви, одаривая молитвами, запахами благовоний, гравюрами. Но он не вознесётся. – Я не собираюсь, Зар… – Как ты назвал? - тот издал смешок и сплюнул кровь. – Не повторю. Ты должен был услышать в первый раз. – Верно… Должен был… Должен был подохнуть ещё раньше. Ты не обязан был спасать меня в том году. – Я не знал, что ты пойдёшь против меня. - Клайду всё тяжелее удавалось сохранять самообладание, слёзы. Каждое новое слово выходило с трудом. - Надеялся, что ты поступишь иначе, одумаешься. Помещение наполнила глубокая тишина. Многочисленные запахи картона, пыли, железа и каких-то непонятных растений витают в воздухе и не вправе справиться с родным запахом мёда, корицы… Это твой запах, Веназар. Только твой. Неповторимый. Только твой. Манящий, одурманивающий. Ни один из тех запахов не смеет затмевать тебя. – Просто покончи со мной, не противься, - требовал Веназар. - Это была твоя мечта. – Мне жаль… Ты сам виновен в своей смерти. В одиночку и гибни. Оба боялись что-либо сказать. Для них момент был важным событием, что разделяло жизнь на до и после, что ломало принципы, заставляло задуматься. Безмолвие настолько тянулось, настолько резало слух, что ощущался холод ночи, холод, исходивший друг от друга и друг другу. Тянулось бесконечностью, неизвестностью. Считались секунды, минуты. Лучше бы ничего из происходящего не происходило, лучше бы всё оказалось дурным сном, кошмаром. Лучше бы, лучше бы… – Как холодно… Как страшно… На щеке Тени тонкой дорожкой потекла мутноватая солёная слеза, которая глухо упала и ударилась об пол. А за ней последовали и остальные капли. Каждая разбивалась, как сладкие мечты об суровую реальность, как надежды рыцаря на счастливый исход. Разбивалась, и вместе с ней разбивалось сердце. – Как прискорбно... Четыре минуты. Ужасные, переворачивающие с ног на голову минуты, выводящие, сводящие с ума. Четыре минуты молчания. Долгие четыре минуты. …Не смей бросать меня, слышишь? Последние минуты. Последние секунды. Четыре минуты, двадцать семь секунд. Война, не закончившись, проиграна. Смысл едва затерялся в дымке. Четыре минуты. Почему всё так произошло? В какой момент мы повернули не туда? Мысли путались, подобно клубку из ниток, когда шаловливая кошка нашла увлечение и интерес в игре с ним. Уродливое лицо намокло, и это последнее, что успел запечатлеть бывший лидер Ордена, ненавистный и любимый враг. Запечатлел то, что яро пытался скрыть Клайд ото всех. Слабость. Не глазами или ушами. Души сплелись, как обычно люди совершают извращённый французский поцелуй, дотрагивались и давили на больное и вынимали из-под сознания секреты, возможные прочитать лишь избранным. А они друг другу ими и являлись. Осознавая, что важно другому, а что – нет, они молча, не договариваясь, приняли решение сохранить сокровенное. Унести с собой в могилу все тайны, все чувства. Как делают люди, которые уважают свою вторую половинку. Как делают люди, которые любят. Да лучше б тебя не существовало. Молчал, ждал перерождения, сгнил в пустоте – не имеет значения. Лучше бы ты и вправду умер ещё год назад. – Передай Теням, чтобы горели ярким пламенем… За нас, за всех, за нас…