Его руки

      Большая перемена обещала стать ничем не примечательной, скучной — обыкновенной, от того и такой спокойной. Жаль, что у тройки одноклассников из десятого «А» совсем другие планы. — Ну-ка! — Говорит самый рослый из троих — Васька Попов — и выхватывает зелёную общую тетрадь из рук Олежи. — Посмотрим, что у нас тут.       Чтобы Душнов не дёргался, ему на плечо кладёт руку Мишка, вся энергия и силы которого ушли не в мозг, а в пузо и в рост вширь. Ему уже не впервой сдерживать «хлюпиков», и хватка у него от этого только крепчает. Иногда может неприятно надавить на мышцы, что рука сама собой выворачивается, иногда просто облокотится всем своим весом. В последнем случае это даже более неприятно — вес-то совсем немаленький.       Да и Олеже это не ново. С начальной школы терпел такую «дружбу», пока на горизонте не появился его герой. Теперь героя нет, он уехал защищать Юга, а защитить Душнова теперь некому.        Целых две недели с начала учёбы не встревал, каким-то чудом увиливал или скрывался, а тут как на зло… Расслабился, наверное, вот и потерял бдительность. — Р-ребят, ну вы чего? Мне в буфет надо. — Пытается смухлевать Олегсей. — Да? Ну нет, мы не голодные. — Ржёт Вася. Его смешок быстро подхватывают и прихвостни, заржав словно кони. — А ты иди. Тебя ж никто не держит. Правда, Миш? — Конечно нет! Иди куда шёл! Пристал тут к нам! — Продолжает волну глупых шуток верзила. Тем временем хватку он только усиливает, да так, что Олежа сгибается от нахлынувшей боли. — Не, ну раз ты никуда не торопишься, давай повторим иностранный. Та-ак, что тут у нас в тетради? — По-хозяйски отлистав её до середины, Попов с деловым видом что-то рассматривает.       Всё бы ничего, только в этой тетради не только английский. Вообще, там ещё литература, астрономия и целый штабель шпор вместе с их заготовками. Хотя это всё не важно. Не так важно. Ближе к последним страницам находятся свободные листки для рисования на особо скучной физике. К самому предмету у Олежи претензий нет, зато к училке… В общем рисовал он там минимум два раза в неделю. Когда котиков, когда одноклассников, увлечённых игрой на смартфоне или просто мило посапывающих… Но время от времени, когда Душнову удавалось увидеть Звёздочкина — отличника из 11 «А», — он рисовал именно его. Когда у 10 класса физика, у 11 в это время иностранный в соседнем кабинете. Поэтому рисунков набралось будь здоров. На одном Антон стоит у стены и не то флиртует, не то просто мило общается с одноклассницей. Уж больно он красиво опёрся о стенку: одна нога прямая, вторая согнута и упирается подошвой в зелёную краску, грудь красиво обтягивает рубашка, конечно же заправленная и застёгнутая до самого верха; а волосы… страшно представить, сколько он тратит времени на укладку! Ни один волосок не выбивается, даже после физкультуры он как новенький! А на другой он разучивает вальсовые шаги и…       Ой, кажется Вася решил пролистать дальше английского… Репутация у Олежи и так ни к чёрту, может, было бы и пофиг. Но если об этом узнает отец… — Эй! Да отдай уже! — Резко дёрнувшись, Душнов выбирается из хватки забывшегося Миши. — Ну, ч-чё ты там не видел?       Отчаянная попытка лишь позабавила троицу. Особенно Попова, он хоть и чуть ниже Олежи, а тетрадь забрать так просто не даст. Поиграв в кошки-мышки с долговязым, он кидает её Егору Залесову из параллельного класса — он и замыкает круг друзей Миши. Смуглый, не особо высокий, не особо низкий, не умный, не глупый — в общем, никакой. Кроме богатеньких родителей, конечно же, иначе зачем бы Миша стал терпеть этого недотёпу? — Эй, пёсик! Сюда! — Явно издеваясь, Залесов трясёт тетрадью над своей головой. — Опа! Не поймал! — Кинув конспект над Олежей, он строит грустную рожицу.       Сердце Душнова замирает каждый раз, как эти девяносто с лишним листов пролетают над головой. Даже непонятно, когда становится хуже: когда шпоры вот-вот выпадут и веером расстелятся по полу, или когда он мельком замечает последние страницы. От чего-то просочились слёзы. От обиды? Да не могли, уже привык давно. Может от ноющего плеча? Пустяки, и не так избивали. Возможно, от того, что это всё происходит посреди коридора, на глазах у половины класса? Да какая уже разница. Всё равно надоело! — Отдай! — Кричит Олежа, толкая Мишу в стену со всей силы. Сил, конечно, не много, зато рост компенсирует.       Выронив тетрадь и оторопев от удара затылком в стену, Попов зажмуривает глаз и тихо «айкает». На осознание уходит пару секунд. Пару драгоценных секунд, которые Олежа тратит, недоумевая собственному гневу. И совершает этим роковую ошибку. С чуть запоздалой реакцией на помощь Мише приходит Егор. Один ударил в живот, второй заехал в нос. — Эй, какого хера?! — Услышав это, парни разом оборачиваются на голос. Паша… Ох и зря эти трое не заметили Мишуточкина на посту дежурного. Хотя, его и одного в поле можно проглядеть, что уж говорить о толпе в коридоре. — Вы чё, совсем уже страх потеряли? Ну-ка брысь!       Взяв Олежу с собой, троица двинулась в сторону туалета. «Странный всё же этот Паша», подумал Душнов. «Вроде и защитил, а вроде и не особо»… Правда в том, что Паше глубоко начхать на то, кого бьют, куда бьют и почему. Ему главное, чтобы никто не буянил, когда он на посту, ведь если директор увидит, что её «любимый» хулиган из 11 «А» не справляется с постом, то опять начнёт угрожать, требовать дисциплины, поучать… Мрак полный в общем, проще разогнать драчунов и продолжить втыкать в стену.       На вопрос, почему же трое отбитых хулиганов боятся Пашку ростом метр шестьдесят есть вполне очевидный ответ — он каратист, при чём стоящий на учёте в милиции. В прошлом году он что-то не поделил со своим казалось бы лучшим другом. Так тот друг валялся в больнице почти месяц весь переломанный, а потом ещё около недели не ходил в школу. Короче, Пашу лучше обходить стороной. — Ты что же, смелый стал?! — Рявкает Миша, впечатав Олежу в кафельную стену туалета. Младшеклассник, что как раз проходил мимо, даже забывает, что хотел вымыть руки.       Ну а дальше Попов без особых церемоний принимается мстить. Олежа лишь успевает заметить кулак, а в следующую секунду в глазах танцуют звёзды, вперемешку со слезами. Не проходит и секунды, как острая боль пронзает его живот. Теперь уже точно никуда не деться. Вдохнуть никак не выходит — каждая попытка вызывает лишь жгучую боль под рёбрами, а воздух не проходит дальше рта.       Олежа открывает глаза. Он лежит на полу, свернувшись от последнего удара, и глупо хватает воздух ртом. Сквозь мокрую пелену видно троих задир. Хотя нет, есть кто-то четвёртый, чуть выше. — Что здесь происходит? — Чей-то отдалённо знакомый голос заставляет парней боязливо обернуться. — По кабинету директора соскучились? — Похоже, что Олежа знает его… — Д-да не. Чё ты начинаешь сразу. Мы тут пришли, а он вон. В-в-валяется! — Вроде, Попов говорит. Но почему заикается?       Фигура приблизилась, села на корточки. Олежу тут же обдало очень приятным парфюмом. Сморгнув слезу, он от неожиданности смог вдохнуть. Антон Звёздочкин сидит рядом с ним, а его лицо всего в какой-то паре тройке сантиметров! Где-то там послышалось «Валим!», и топот ног сопровождает отступивших. В это как-то и не верится. Откуда он узнал? Может, просто шёл по своим делам, а тут Олежа так не кстати валяется, или, может… — Сильно они тебя? — Спрашивает Антон. — Н-нет. — Горло запершило, но он всё равно продолжил сквозь кашель. — Нет-нет. Я в порядке, правда. — Где болит? — Совсем не обратив внимания на эту ложь, продолжает Звёздочкин. — Да нигде в общем-то… — Душнов приподнимается на руках. Те дрожат и совсем точно не собираются его держать. Снова оказавшись на полу, он замирает. — Что? Они что-то сломали? Эй, парень, не молчи! — Конспект… — Говорит Олежа в пустоту. — Конспект? — Антон переспрашивает и одновременно тянется ко лбу лежачего. Бредит, что ли? — Ну, зелёная такая тетрадь. Она же… — А, ты про эту? — Видимо, убегая, задиры оставили трофей на месте преступления. Надо же, быстро когти рвали.       Антон поднимает тетрадь, стряхивает капли воды. Аккуратно открывает и кажется, будто анализирует его. Что-то смотрит, проводит пальцами, сам себе кивает. А Олежа, застыв, словно лань, загнанная львом, смотрит на это не моргая. Он не может и слова сказать. Или не хочет? Чем дольше Антон смотрит на исписанные листы, тем сильней стучит сердце Олегсея. И потом он заметил, что янтарные глаза уставились прямо на него. На лежащего в луже непонятного происхождения, посреди туалета третьего этажа, с разбитым носом, из которого только чудом не хлынула кровь, Олежу! — Вот он. Надеюсь, они его не порвали? — Звёздочкин чуть приподнимает брови, точно что-то решив для себя, и отдаёт тетрадку владельцу. — Точно, а как тебя зовут? — Надеюсь… — Он берёт конспект ватными руками и не может отвести взгляд от лица своего кумира. Как ребёнок… — О-о-олежа.       Звонок прерывает эту трогательную сцену. Вздрогнув, Олежа снова попытался встать — получилось лучше. Зеркало само встаёт на уровень глаз. Жуткий видок. Чёрт, ещё и кровь носом пошла. Хоть бы Антон не заметил… — Очень приятно. Меня Антон. Ой, у тебя кровь. — Заметил… — Так, Олежа, переодеться на физру я уже не успею, пойдём в медпункт. — Что ты, не стоит. Я сам как-нибудь до… — Договорить Олежа не успевает. Сильные руки подбирают его как пушинку, только успевай ухватиться за шею одной рукой и придерживать нос другой. Страшно подумать, сколько стоит эта рубашка, учитывая, что её может залить кровью.       О ужас. У Антона слишком мягкая кожа на шее. Слишком тёплая. Слишком… Слишком! А он всё несёт и несёт несчастного Олежу к медсестре, замедлившись лишь на лестнице. Нет, сегодня Душнов точно умрёт. Если не от внутренних травм и кровотечения из носа, то от стыда. А ведь им даже никто не встретился, кроме кивнувшего по какой-то непонятной причине Антону Паши. Но этот никому не расскажет даже под угрозой расстрела — Звёздочкина он и боится и уважает сразу, так что рот на замке подержит.       Душнов вспотел. Капитально. Чувствует ли это Антон? Хоть бы нет. А чувствует ли он, что у Олежи вспотели ладони? Конечно же да, как иначе? Какой позор, какой позор! — Ну, стоишь крепко? — Наконец на месте. Антон ставит дрожащего Душнова перед дверью и слегка потягивается. — Д-д-да… Сп-п-пасибо… — Выдавливает из себя Олежа и продолжает стоять как вкопанный.       Лёгкий смешок слетает с губ Звёздочкина. Постучав в деревянную дверь, он приоткрывает её и зовёт медсестру по имени. Лидию Макаровну Олежа помнит с самой первой школьной прививки во втором классе. Очень своеобразная женщина советской закалки. А ещё очень и очень сильная. Так укол поставила, что Душнов успел мысленно попрощаться с родителями. — Ой, привет, Антоша! Случилось чего? — Да, когда Олежа впервые увидел её, он не поверил, что люди таких размеров в принципе существуют. Конечно, обсуждать вес женщины неприлично, но на такое даже и поспорить некоторые не отказывались.       Вместо долгих рассказов Антон подталкивает Олежу вовнутрь кабинета за поясницу. Если бы можно было провалиться под землю по своему желанию, сейчас самое время. От настолько непривычно аккуратного и лёгкого касания, да ещё и в таком редкоиспользуемом месте, Душнова чуть ли не разрывает. Десятки самых противоречивых мыслей и чувств выливаются в один судорожный вдох, который получается слишком уж заметным.       Для Лидии Макаровны Олежа — частый гость. Подчас даже слишком частый. Привычно покачав головой, она поднялась с места и пошла к холодильнику с баночками и пузырьками. Душнова Антон усаживает на кушетку, сам же остаётся стоять на подхвате у медсестры. Голова у пострадавшего не кружится, не тошнит да и про удар в самое мягкое место на своём теле он забыл каким-то образом. Дело за малым: обработать перекисью разбитый нос да засунуть пару ваток с сосудосуживающим лекарством.       К удивлению, Антон вызывается обработать ранку сам. Долго гадать из-за особого садизма ли он это сделал Олеже не приходится — холодная ватка уже осторожно пробирается от подсохшего края к содранной коже. Через пару движений он зашипел и съёжился, а Звёздочкин, предвидя это, лишь придвинул разбитый нос чуть ближе и подул на место жжения. Кажется, сил удивляться происходящему больше нет. Последние ушли на созерцание пары красных пятен на чёрной рубашке Антона. А дальше всё совсем как в тумане.

***

      Как Олежа добрался до дома не помнит. Как переоделся, поел и сел за уроки — тоже. Даже не до конца уверен, что это всё не сон. Зато отчётливо помнит этот чарующий аромат парфюма. Что-то цветочное, немного на женский походит. Помнит и тепло чужого тела, сильные, но в куда более правильном плане сильные — не как у задир — руки. Руки, которые он будет рисовать ещё очень и очень долго. Только если не заметит маленькую, едва заметную роспись на полях, где он рисовал Антона. Роспись-то совсем не Олежина.