Обломки

      Это произошло мгновенно: многоэтажное здание, в которое они забежали, преследуя злодея, вдруг взорвалось. Кацуки не успел сделать ничего, кроме как оттолкнуть Изуку в сторону, сам подставляясь под потолочную балку.       После была темнота, а за ней обморочная слабость. Открыв глаза так медленно, будто веками тягал грузы, Кацуки подслеповато уставился перед собой. Пыль и грязь витали в воздухе, ухудшая видимость и забиваясь в легкие. Хотелось чихнуть, но он был так слаб, что не смог даже набрать достаточное количество кислорода: только вдохнул чуточку глубже, пережидая зудящее ощущение в переносице. Ниже пояса ничего не существовало — он будто парил в невесомости. Придавившая его балка не давала рассмотреть, насколько все было плохо, но Кацуки догадывался, что на этот раз не отделается так легко. Несмотря на это, боль почти не ощущалась — скорее оцепенение и шок, будто кто-то вколол ему дозу анальгетика, даже руки, оставшиеся невредимыми, ощущались чужеродно.       Разум же наоборот мыслил здраво и подмечал детали: кривую глубокую выбоину на куске арматуры, металлический блеск штыря, что выходил из бетона и входил ему в брюшную полость, темное и влажное на стыке камня и тела — кровь, что пропитала весь геройский костюм и, наверняка, пол под ним. Словно издалека Кацуки слышал собственное дыхание — сиплое, тяжелое.       Кашель вырвался из него так резко, что он и сам удивился, а вместе с ним и страшное бульканье. Снова кровь, теперь уже выплескивающаяся из горла.       — Каччан!       Только услышав старое прозвище, сказанное искаженным до неузнаваемости голосом, Кацуки ощутил страх. Не за себя, а за идиота, что, оказывается, все еще был рядом, остался в этой западне. Он беззвучно открыл рот, пытаясь позвать, спросить, сказать хоть что-то, но смог только захрипеть.       — Каччан, ты в сознании!       Голос доносился откуда-то сбоку, Кацуки не мог определить точно. Он попытался повернуть шею, и сразу все вокруг закружилось, на какой-то момент он потерял сознание, потому что в следующее мгновенье услышал обрывок предложения:       — …ня слышишь?       Открыв глаза, он осознал, что все-таки смог повернуться — угол обзора изменился, и теперь он видел остатки комнаты, в которую они зашли до взрыва. Покрытые толстым слоем штукатурки столы и компьютеры, стулья, строительный мусор и бумаги, разбросанные по полу. Часть потолка обвалилась, другая же держалась благодаря силе Деку, который удерживал колоссальный вес на своих ладонях, освещая помещение искрами «Один за всех». Тот глядел на него вполоборота с улыбкой «все будет хорошо», глазами, сияющими также ярко, как эти самые искры. Зеленые кудри, припорошенные пылью, казались седыми, делая лицо старше и изможденнее, костюм — порванный и грязный — не скрывал ран.       Изуку был великолепен. Если бы Кацуки мог, то сохранил бы эту картину фотографией, возвращаясь к ней и любуясь. Он вдруг поймал себя на эгоистичной мысли, что теперь, увидев его в последний раз, мог без сожаления умереть:       — Дкхх…       — Слава Богу, — по щекам потекли слезы, оставив блестящие дорожки. — На мгновение я подумал, что ты…       Тот шмыгнул носом, а потом улыбнулся еще шире:       — Но все в порядке! Ты будешь в порядке, Каччан!       Кацуки хотелось бы улыбнуться, но он мог только продолжать смотреть, думать с терзающей нежностью, что ботан так и остался плаксой. Пусть им недавно и исполнилось тридцать, пусть они и прошли путь до первого и второго места, став лучшими героями и гордостью Японии, тот до сих пор позволял себе эту слабость, оставшись с Кацуки наедине. Они были лучшими друзьями, соперниками, партнерами и еще черт-пойми-кем, а он ничего не желал так сильно, как сцеловать его слезы, губами коснувшись веснушек.       Ему было прекрасно известно, что признайся он, Изуку ни за что бы не ответил на его чувства: тот всегда предпочитал девушек, хоть отношения с ними никогда и не длились долго. Только Кацуки всегда оставался один, прикрываясь тем, что выбирает карьеру, а на самом деле всегда выбирал лучшего друга. Наверное, думать об этом теперь не имело смысла — отчего-то Кацуки был уверен в том, что это его последний день, и ничего уже не изменить.       Очередной фонтан крови вырвался из его глотки, и руки Изуку дрогнули, зеленые искры на мгновение погасли, и весь вес, что тот удерживал, разом рухнул на плечи. Тот застонал и упал на колени, сгибаясь под невероятной тяжестью, комната погрузилась во мрак, но в следующее мгновение тот восстановил контроль, останавливая потолок от дальнейшего падения. Только сейчас Кацуки заметил, насколько тот был вымотан, мышцы дрожали, но улыбка — светлая и ободряющая — не сходила с губ.       Наверное, только Кацуки настолько хорошо знал его, чтобы увидеть тень беспокойства в напускной браваде. Тревогу, что читалась в глубине глаз. Должно быть, это было самым сильным, что Кацуки когда-либо мог получить: заботу о близком и дорогом человеке. А если он и мечтал о большем, то никому не стоило об этом знать.       — Все хорошо. Все будет хорошо, потому что я здесь, — словно мантру повторял Изуку. — Они обязательно найдут нас. Нужно только продержаться.       — Дк…       — Я здесь, — тот глядел на него сквозь упавшие на глаза кудряшки. — Я с тобой.       Еще какое-то время они просто смотрели друг на друга, а Кацуки пытался без слов передать, насколько благодарен, что Изуку простил его и позволил быть рядом. Что не проходило и дня, когда они не виделись, не разговаривали, не сидели вместе за ланчем. Что от каждого мягкого «Каччан» все трепетало внутри, задевая самые сокровенные и глубокие струны. Кацуки любил его так долго, так безнадежно, что принял это, как восход солнца, как воздух, наполняющий легкие, что теперь с таким трудом проталкивался внутрь.       — Нет-нет, Каччан, не теряй сознание!       Тот больше не улыбался:       — Смотри на меня!       Кацуки медленно моргнул, пытаясь сфокусироваться на зеленых огоньках. Мысль уплывала в темноту, но он упрямо пытался думать, держать себя в реальности. Между ним и Изуку была жалкая пара метров, оказавшаяся непреодолимой пропастью.       — Каччан, черт подери!       Тот ругался очень редко, и это всегда выглядело очень мило: ему снова захотелось улыбнуться.       Сердце билось натужно и с перебоями, он едва мог понять, что происходит. Словно во сне Кацуки увидел вспышку света — зеленую молнию, что вдруг оказалась над ним. Что-то загромыхало сверху, посыпалась крошка, теплое и сухое прижалось к нему, защищая от обломков и мелко дрожа.       Он снова моргнул, забарахлили мысли. Теперь в тесном пространстве, что только что уменьшилось до опасного минимума, они лежали почти в обнимку: локти Изуку упирались в пол, удерживая вес потолка на спине. Курносый нос касался впадины над ключицей, губы — кожи под ней. Кудряшки мазанули по щеке, когда тот приподнял голову:       — Я не хочу жить без тебя.       Эти слова полыхнули пожаром в остатках сознания. О чем тот говорил? Что творил, когда бросался к нему, уменьшая темницу, а с ней и необходимое количество кислорода? Если бы Кацуки мог ответить, то не оставил бы эту глупость без внимания. Высказал бы все, что думает о подобной безрассудности. Изуку должен был жить, обязан был выбраться, потому герой номер один — его герой — должен был остаться в живых.       — Я всегда, — мягко продолжил тот, словно отвечая на его безмолвную речь, и с удивлением Кацуки заметил нежность в его взгляде, — знал, что пожертвую собой, потому что не мог потерять тебя. Не хотел существовать в мире, где нет твоего голоса, взгляда, смеха. Потому что ты…       Тот смотрел проникновенно и грустно, а Кацуки сражался, чтобы пожить еще немного, еще чуточку, чтобы услышать все до конца, понять, о чем тот думает. Ему вдруг стало очень жарко, но и невыносимо холодно, легкие отказывались функционировать, он все хватал и хватал воздух, словно со стороны слыша хрипы и бульканье. Губы Изуку двигались, зеленое и мерцающее глядело в душу, что так сильно рвалась из тела, слезы падали на лицо, но он больше не чувствовал их влаги.       Поцелуй коснулся застывшего рта, а вместе с ним погасли и искры: больше не сдерживаемая квирком, плита рухнула вниз, погребая их под собой.