Я милого узнаю…

В груди Сичэня поселились бабочки. Их крылья в смутной тревоге бьются о стенки его грудной клетки, словно стремясь вырваться из своего невольного заточения, обнажив плоть и кости, остановить бешеный стук испуганной птицы — его трепещущего сердца. Старший сын и наследник семьи Гусу Лань, он не может позволить себе эти неправильные чувства, он должен прекратить это безумие, но день ото дня всё становится только хуже. Он должен признать по крайней мере наличие этих чувств, сам факт существования этой проклятой влюбленности. Быть может, тогда боль хоть немного утихнет… Ох уж эти наивные надежды! А-Яо. Имя драгоценное, как и его обладатель. А-Яо младше его на год, но они учатся в одном колледже, и невозможно избежать встречи… Темные проницательные глаза, мягкость улыбки и нежность невинных ямочек на щеках. Сичэнь ранен этой преступной красотой, он не знает, что делать с этой болезнью, от которой нет исцеления. — Ванцзи, как ты понял, что любишь? — спрашивает он в один из дней у младшего брата. — Вэй Ин — это всё, — односложно и всеобъемлюще, как всегда, отвечает второй Лань. Что для Хуаня значит его А-Яо? А-Яо — это безукоризненная вежливость, хрупкость, сокрытая за броней неизменно участливой улыбки. А-Яо — тот, о ком Сичэнь готов заботиться просто потому… Он не может подобрать более точного определения, однако он твердо уверен в том, что А-Яо — это тот, кому навеки принадлежит сердце этого Ланя. *** Встречи в библиотеке было не избежать, и когда Лань Сичэнь видит его — предвосхищает каждое движение, вздрагивая от каждого жеста, как от ожога тавро, впечатывающегося в нефритовость кожи, — он почему-то ни на миг не сомневается, что это — судьба. Иначе просто и быть не может. Мэн Яо слегка улыбается, и где-то внутри Сичэнь торжествует: эта улыбка предназначена именно для него. — Лань-сюн, — почтительно кивает Мэн, и в этой почтительности — приглашение отказаться от лишних формальностей. — Полагаю, мы не были представлены друг другу, — зачем-то говорит Сичэнь. — Меня зовут Лань Сичэнь, для близких — Хуань. Он особенно подчеркивает слово «близких», — выразительно при этом глядя на собеседника. — Значит «Хуань-гэ»? — уточняет на всякий случай Мэн, и Сичэнь улыбается, в утвердительном жесте слегка наклоняя голову. — Семья Лань довольно известна в некоторых кругах, — к слову замечает Мэн Яо. — Кажется, учитель Лань Цижэнь преподает в нашем колледже. — Это никак не влияет на успешность учебы, — с легким смешком замечает Хуань, а взгляд Мэна выражает почти ужас. — Хуань-гэ, мне подобная глупость даже в голову прийти не смогла бы. Все же не просто так двух братьев Лань у нас в колледже «Двумя нефритами» называют! — горячо возразил Яо. — А нас в самом деле так называют? — почти заинтересованно уточнил Лань, когда глаза его неприкрыто смеялись. — Да, — энергично кивнул Мэн. — Среди всех учеников вы являетесь самыми примерными, идеал, к которому нужно стремиться! — И что же, ты тоже стремишься к идеалу? — поинтересовался Сичэнь, в ответ на что Яо тут же залился алым румянцем. — Разве этот ничтожный мог бы посметь… — пробормотал он, смущаясь ещё больше. Тихий смех Лань Хуаня стал ему ответом, а изящная ладонь мягко опустилась на голову, растрепывая шелковистые пряди длинных волос. — Я… я ведь забыл представиться, — спохватывается тут же первокурсник, чувствуя себя в высшей стремени неловко и сконфужено. — Вряд ли имя этого ничтожного известно Первому Нефриту… то есть Хуань-гэ, но… — Мэн Яо, — прерывает поток бессмысленностей Лань. — Тебя зовут Мэн Яо. Первый курс, факультет классической музыки… О Будда, должно быть этот Лань выглядит в этот самый момент, как неадекватный сталкер. Хорошо ещё, что речь не зашла о более детальных подробностях жизни Мэн Яо. Кто знает, до чего бы сумел дойти в своих описаниях Сичэнь в подобной ситуации. — Я тебя видел на отчетном концерте, — поясняет он, словно подобное объяснение в самом деле может оправдать столь подозрительную осведомленность. Хорошо ещё, что не пояснил, что это был отчетный концерт музыкальной школы Мэна, находящейся не где-то там, а в Юньпине, городе, где А-Яо родился и о котором, по факту, этот Лань и слыхом не слыхивать должен бы был. Не то что посещать. В колледже Мэн играет в камерном оркестре под руководством господина Цзинь Гуаншаня, отчего-то совершенно предвзятого к нему. Не показывая своего расположения, но и не демонстрируя откровенное пренебрежение, достопочтенный дирижёр нашел интересное решение своей небольшой дилеммы, посадив Мэн Яо концертмейстером вторых скрипок. Впрочем, игру Мэна в самом деле блестящей не назвать, да и техника достойная на ранних этапах его музыкальных занятий выработанна не была. Мэн сказал: «Кажется, учитель Лань Цижэнь преподает в нашем колледже», хотя по правде формулировка не совсем верно. Не «кажется», а Мэн совершенно уверен в этом факте, ведь Лань-лаоши является никем иным, как преподавателем Яо по специальному инструменту. — Игра этого Мэна далека от совершенства, — произносит наконец Яо. — Надеюсь, мое исполнение не слишком оскорбило слух Хуань-гэ. На том концерте Мэн играл на скрипке, однако мелодия была весьма необычной. Одно из традиционных ланьских произведений для гуциня семиструнного с загадочным названием «Омовение». Песнь очищения сердца, с ранних лет знакомая Лань Хуаню, в исполнении А-Яо обрела новые смыслы. Игра Мэна была не идеальна, однако Сичэнь в самом деле не знал ещё такого человека, который мог бы играть совершенно безупречно (разве что его младший брат, но и безупречность Ванцзи была весьма сомнительной, на самом деле). — Слух этого Ланя оскорбляют сплетни и злые языки, плетущие крамолу на невиновных людей, — возразил Сичэнь. — Музыка же для услады его предназначена. — Однако до таланта Хуань-гэ мне как до луны, — усмехнулся Мэн. — На самом деле, — задумчиво произнес Сичэнь. — Я мог бы с тобой немного позаниматься. Этот блеск в глазах, воодушевление в каждом жесте. Трепет полупрозрачных крыльев бабочек о стенки его груди сводит с ума. Этот Лань точно сможет держать себя в руках во время уроков? — Правда? Хуань-гэ готов посвятить этому Мэну немного своего драгоценного времени? Мягкая ладонь опускается на его щеку, тонкие пальцы, словно каллиграфическая кисть, оставляют вспышки киноварного румянца на бледных скулах. — Можно и не немного, — почти сокровенным шепотом признается Лань. В благоговении Мэн закрывает глаза, и его ресницы трепещут, прямо как те беспокойные бабочки, в природе которых Сичэнь так и не разобрался пока что. Он… не может воспользоваться слабостью Мэн Яо. Не сейчас. Им всё ещё нужно время для осознания и принятия происходящего. — Тогда встретимся завтра. В общей гостиной. За час до начала пар, — подытоживает Хуань, даря последнее прикосновение пылающему лицу первокурсника. Когда он уходит, Мэн ещё долго ощущает тяжесть чужой ладони на своей макушке. *** Часы показывают без пятнадцати минут семь, когда исполненный волнения ожидания Мэн заходит в общую гостиную. Лучи рассветного солнца лениво освещают помещение, веселыми бликами отражаясь от оконных стекол, солнечными зайчиками танцуя на крышах соседних домов. Он расчехляет инструмент, чувствуя себя так, словно входит в воды давно знакомой реки, по новому ощущая мягкость её волн и прохладу подводных течений. Эти странные чувства… их не выразить ни в поэзии, ни в музыке, ни в живописи… Единственный способ рассказать — чистые слезы радости, драгоценными жемчужинами собирающиеся в уголках его глаз. — Хуань-гэ… — шепчет Мэн, прижимая кончики пальцев к лепесткам полураскрытых алых губ, но совсем другое обращение рвётся слететь с его уст. Час кролика подходил к концу, означая наступление пятой стражи, когда в гостиную мягкой походкой вошёл Сичэнь со скрипичным футляром за спиной и сумкой с нотами на плече. — Это сборник мелодий моей семьи, — пояснил Лань, доставая ноты из папки. — Что-то вроде реликвии. Хуань рассмеялся, а в груди Мэна в этот миг словно родилось и сгорело маленькое солнце. Мелодии, изначально предназначавшиеся для исполнения на цине, с легкой руки одного из относительно далёких предков получили переложение для скрипки и ещё целого ряда европейских инструментов. Господин Вэй любил играть эти мелодии, например, на своей блок-флейте, хотя дицзы Усяню нравилась куда больше. Из Мэн Яо в самом деле вышел хороший ученик, и… Пресвятая Бодхисаттва, отчего-то Сичэня казалось, что это не первый урок, который он дает этому юноше. — Ты… не умеешь случайно на гуцине играть? — осторожно спросил Лань у своего новоявленного ученика. — Матушка учила меня одно время, — признался Мэн. — На самом деле, это первый музыкальный инструмент, который я освоил. А почему Хуань-гэ вдруг решил меня спросить об этом. Сичэнь улыбнулся, чувствуя как предательски пощипывает глаза, словно он в шаге от того, чтобы заплакать. — Просто… к слову вспомнилось, — через силу выдавил он из себя. — Эти мелодии все изначально предназначены именно для исполнения на гуцине семиструнном, вот и спросил… — А Хуань-гэ… умеет играть на гуцине? — затаив дыхание, спросил Мэн, чье сердце уже забилось в сумасшедшем ритме, словно Яо получил в одно время и тахикардию, и аритмию к ней впридачу. Лань кивнул, и тут же неожиданно для себя поднялся с места, чтобы подойти к одному из традиционных инструментов, хранившихся в гостиной. Положив перед собой гуцинь, Сичэнь довольно быстро отрешился от реальности, а пальцы сами собой неожиданно вспомнили мелодию Омовения, ту самую, что когда-то заставила его обратить внимание на Мэна. Ноты разливались в воздухе умиротворенной благодатью, принося успокоение и отраду. — Тебе ведь знакома эта мелодия… А-Яо, — произнес он наконец желанное имя, пока отзвуки Песни Очищения сердца все ещё продолжали звучать в мягкой тишине гостиной. Не вопрос — утверждение, хотя и не без легкой примеси сомнения. Хотелось бежать — навстречу или прочь, и смятение не желало отпустить трепещущее сердце Мэна. Прикрыв глаза, парень пытался совладать с собственными чувствами, чтобы дать хоть сколько-нибудь разумный ответ на этот недо-вопрос. Однако… — Мелодия ордена Гусу Лань, — произносит Яо, делая акцент на каждом слоге. — Песнь очищения сердца, с помощью которой можно избежать искажения ци… «Дагэ», — повисает в тишине гостиной не произнесенное между ними. — Я… — А-Яо, — шепчет Лань, и это имя болью взрывается в его груди. — Ты ведь… ты ведь тоже… Пелена слез туманит взор, с трудом можно разглядеть лицо сидящего напротив, но… — Эргэ, — нежно улыбается в ответ Мэн, в чьих глазах стоят слезы. Момент соприкосновения ладоней, спутанности волос, что не разобрать, где и чья прядь. Прошла половина стражи тигра. Через один академический час начнутся занятия, а пока что… пока что у них ещё есть эти минуты уединения, которые лучше не тратить зазря.