Хрустальная струна виолончели

⠀Скрип. Почти плач. Смычок скользил по натянутым нитям. Изящные пальцы, обвешанные дешёвыми серебристыми кольцами, потели и ныли. Их огрубевшие подушечки, исцарапанные зажатыми струнами, плакали вместе с виолончелью. Шпиль её колом упирался в пол, отчаянно пробивая там трещины. ⠀Боль, перемешанная с нудной музыкой, распространялась по пустому залу с долгой вереницей стульев. А в голове Хёнджина вертелось лишь одно: «там, за этими белыми стенами, наверняка так тихо... и даже в тишине можно найти жизнь». Но в умерщвлённой мелодии её совсем не было. Ни капли. ⠀Боль распространялась по пустому залу. ⠀А за стенами, уходящими в высокий потолок, и вправду шаталась чья-то маленькая бесшумная жизнь. Бродила по школьным коридорам, страшилась стучать в двери, вдруг стукнут в ответ и испугают. Вырвут сердце со всеми сосудами, пообдирают кожу, обгладают блестящие косточки и выплюнут. Вместе с этим дурацким стучащим совсем не в такт сердцем. ⠀С тихим скрежетом Феликс открыл деревянную дверь с геральдическими узорами. В светящуюся щель летела пыль и мелодия струн. Изумительная. Изливающаяся тягучим бальзамом на поблёскивающую душу. Ноты проникали внутрь, застревая в хрящах, трепетно углубляясь в грудную клетку. Звучали там печальной меланхолией. Тихой. Безнадёжной. Лишённой радости. Грустная песнь. ⠀Только она очень быстро оборвалась. Феликс уж было хотел захлопать, хотел войти в комнату с одной лишь фигурой, держащей инструмент, как свой самый тяжкий крест, хотел улыбнуться, заплакать. Но ничего не мог. Ступор захватил его. Пробрал дрожью в покрытых рассечёнными линиями коленках и запёкся на ранах, украшающих зеленоватые вены. Это всё от пристального взгляда, наконец обращённого на мальчишку. Здесь его точно обгладают... ⠀Тёмные сферы радужек, окольцованные тусклой чернотой, упирались в недра и выскребали из души волнение, которое оставалось горячими каплями на ладонях и на щеках в распускающихся розовых лилиях. — Э... это было очень... красиво, — робко проговорил Феликс, улыбнувшись так, что веснушки на его лице всколыхнулись одна за другой. ⠀Щель в двери расширилась. И показала юного бледного мальчика в затасканной белой рубашке. Только Хёнджину, кажется, не нужен был слушатель. Ни единый. Никто не должен был услышать его серые потаённые слезоточивые монологи, изложенные виолончелью. Он медленно опустил смычок лёгкой рукою, несущей не то искусство, не то мучения. — Тебе не нужно было это слушать, — только и ответил он, и оставил виолончель в центре актового зала с белыми прозрачными занавесками, уходя от неё прочь, — благодарю. ⠀Оказавшись в одном метре от Феликса, Хёнджин слабо поклонился, спрятал разалевшие пальцы в карманы брюк и замер. Феликс пригораживал ему путь. И не хотел шевелиться. По-прежнему. ⠀«У него были удивительные глаза,» — мог бы вспомнить о нём Хёнджин. Глаза, прикованные к его родинке, мирно пьющей кровяной чай под нижним веком. ⠀Давящие струны отпечатывались на нежной коже бордовыми линиями, порой и обильно истекающими порезами. У Феликса были такие же на всём теле. Их он старательно вырезал канцелярским ножом, иголкой, железной линейкой и всем тем острым, что попадало под его руку. Хёнджин нашёл способ изящнее. ⠀У них обоих была боль. И они оба её уталяли. Как жажду. Жажду ещё большей боли, физической, глушащей моральную. ⠀В ухе Хёнджина красовалась маленькая серёжка-гвоздик. Феликс раздирал такими и уши, и шею, и даже плечи. Всё его тело было покрыто ужасными увечиями: шрамами, точками, узорами. Хёнджин смог разглядеть ровную царапину, рассекающую торчащую ключицу, исполосованные вдоль и поперёк запястья и прокусанные губы. — Я Феликс, — мальчик протянул руку. ⠀И совсем не ожидал, что Хван нежно докоснётся её и оставит едва ощутимый поцелуй на тыльной стороне ладони, а потом и чмокнет в венку с бьющим пульсом и мелкой резаной раной. Вновь отблагодарил за простое слово «красиво». В его творениях не находили красоты. Его творения даже не желали слушать. Мать говорила: «не трожь меня со своим бредом!», отец говорил: «музыка — просто бесполезный мусор!». И оба говорили, что их сын ничтожен. ⠀А ничтожество тихонько сбегало с уроков и ютилось в ледяном куске воображаемого льда, обнимая виолончель. — Хёнджин, — назвало оно своё имя, как проклятие. ⠀Но для Феликса это был дар. Он сверкнул. Крепко сжал ускользающие от своей руки пальцы, задел ноющую красноту на их подушечках и склеился с фалангами, запирая замком. — Виолончель так волшебно звучит! Как королевский концерт, ты сыграешь ещё? Потом... — со смесью лёгкого страха и пряных грёз восхитился Ликс. ⠀Поражённый Хёнджин не мог освободиться. Он смотрел на чудное лицо чудаковатого мальчика с пепельно-карамельными волосами. Почти съедобными. Обдумав чужую просьбу, всё же ответил: — Может быть. ⠀По правде, ему бы хотелось что-то сыграть. Сыграть что-то Феликсу. Да только все мелодии вдруг забылись, все ноты выветрелись из головы и даже, казалось бы, навеки выученные песни пропали из рассудка. ⠀Феликс был похож на весну, расцветающую нежно-розовыми подснежниками, как сахарная вата. И Хёнджину сея весеннее дитя кружило живот, рождая там рваных мотыльков. Лимонных, персиковых, небесно-водянистых... таких, как журчащие реки, льющиеся в позднем мае серебристыми блистающими потоками. ⠀И Хёнджину было холодно. Зима, пропитанная хрупкими снежинками, колыхалась в танце с сердитой стужей. Щёки опухали вместе с ладонями, что прятались в чёрные перчатки. Негреющие. Теряясь в своей тоске, спотыкаясь о февральские сугробы, шмыгая носом и скрипя костями, Хёнджин тащился домой. В мыслях мелькали тёмные глазки, на губах ощущался привкус сладкой руки, в носу отзывался запах волос, мимолётно оказавшийся там и застрявший надолго. Запах сирени, апрельской. Запах мартовского дождя. И абрикосов. ⠀«Милый,» — думал он про Ликса, — «кусочек весны,» — думал, не переставая, — «очаровательный» — очарованно. Жаль, что Феликс услышал тоскливую скучную музыку обедневшей хвановой души. Жаль, что Хван Хёнджин не сыграл что-то теплее. Жаль, что не схватил под локоть и не усадил прямо перед виолончелью, послушать ещё. Пальцы заныли. ⠀А Феликс полыхал пламенем. Каждая его царапина взрывалась и зудила, как шов на игрушках. Реки его были багровыми, из крови и кусочков мяса, вырезанных ножницами. Он крепко сжимал кулаки в карманах чёрной куртки. Всё равно мёрзли. На сети вен ютился и нежился след от поцеловавших губ. То единственное, что разливало по плоти жар, а по сердцу медовый бальзам. ⠀Звучный плач виолончели застыл внутри, заявился без стука в дверцу нутра. Не собирался уходить. Собирался опьянить и возжелать переслушивать себя вновь и вновь. Мутные воспоминания струнных сплетений укрывали мысли златотканой шалью. Феликс бы окутался ею и не вылезал. Весенние скулы сводило. ⠀Белые мошки снега складывались одна к другой. Слишком много этого проклятого снега. Скорее бы растаял. Хёнджин пнул ногой мелкого снеговика. Тот разлетелся в мокрые крошки, запачкал ботинки тающим льдом. ⠀Этого снеговика слепил соседские детишки. Слишком глупые, чересчур ветреные, дохрена счастливые, за что Хёнджин их терпеть не мог. У них громкий смех, похожий на ор человека, которого усердно резали и потрошили, мерзко. У них добрые мамочки, рисующие на снегу сердечки. У них радушные отцы, поправляющие им шарфики. ⠀Невольно рука Хёнджина натянула воротник старого-старого пальто на самый нос, превратившийся в промёрзшую сосульку. Как будто ягоду вишни заморозили в кубике льда. Тихо хмыкнув снегирям в хрустящем снегу, он добрёл до такой же вишнёвой, как его холодное лицо, калитки и с треском распахнул её. ⠀Во дворе под белыми покрывалами тлели цветочки без бутонов, кусты еживики и сухие веточки. А под ресницами Хёнджина, в зрачках, сверкали звёздочки, просыпанные, вероятно, весенним ребёнком. Только вот они погасли, как только Хёнджин открыл белую деревянную дверь. Благо родителей не было. Благо мать суетливо кружила по стерильной аптеке. Благо отец бродил по офису в сером пиджаке и клацал по кнопкам компьютера. Благо было тихо. ⠀Прошагав до своей спальни, Хёнджин рухнул на узкую постель, заправленную мятным пледом с вязаными сплетениями, в косах которых могли бы застрять слёзы и осколки его любви к этой жизни. На столе теплились кружки с остатками кофейной гущи. На стенах были расклеены постеры с самыми разнообразными музыкальными исполнителями. Постеры, которые сотни раз срывались и ещё тысячи раз развешивались вновь. ⠀Тело слабо ныло. Хёнджин уныло сорвал перчатки с подрагивающих рук. Он дотянулся до стола и подцепил пальцами ручку чёрной кружки с трещинкой. Мелкий глоток вчерашнего ледяного кофе орошил горло. Кажется, в глотке даже захрумкал иней. ⠀Хёнджин закрыл глаза. ⠀В голове стояло эхо музыкального инструмента. Нервы натянуты, как его струны. Смычок скользил туда-сюда, рождая всё новые и новые звуки. Фаланги перебегали от лада к ладу. ⠀Хёнджин раскрыл глаза. ⠀В пустом зале не было никого, кроме него. Даже того ребёнка с сахарной кожей. А Хёнджин, кажется, даже начал стараться. Его руки не просто опустошённо ползали по грифу и тягуче двигали смычок, его руки чуть дрожали. Не от боли. Хотя и от неё тоже. ⠀Наконец едва слышный скрежет за дверью отзвучал в недрах сознания. И вот уже маленький мальчик с мерцающими сотней бликов зрачками тихонько уселся за один из стульев. Феликс. ⠀Концерты Хёнджина всегда случались в одно и то же время. Наверное, Ликс слышал его виолончель ещё давно. Жаль, что решился отворить дверь сюда только вчера. ⠀Только вчера. ⠀Только вчера у Хёнджина появился слушатель. Тот слушатель, которому любая песнь придётся по душе, ударит по сердцу. Слушатель, который с трепетом и блеском в своих янтарно-карих глазах будет ловить каждый звук металлических нитей и каждый вздох Хёнджина. Тот слушатель, что даже самой печальной мелодии улыбнётся, как самому восхитительному шедевру. ⠀Резкие переборы сменялись плавными, выстраивая незримый хоровод вокруг виолончелиста и заветного Ли Феликса. Пальцы потихоньку начинали кровоточить от едкого усердства. Хёнджин мельком метался глазами от потолка до колышков. И лишь на одно мгновение улавливал сверкающего наблюдателя. Звуки улетали к нему. А он им улыбался. — Боже, как это превосходно... — шептал Ликс, скрепляя потеющие ладони в замок. ⠀Эти слова доплывали до Хёнджина, заставляя уголки губ судорожно ползти вверх. Он не улыбался. Не хотел себе позволять. И всё же что-то дрожало и в его груди. Понятно, что это сердце. Непонятно, почему оно так странно билось, отпевая совсем не тот ритм. Ритм, не ложащийся на игру струн. ⠀А сердце Феликса шевелилось, как ранние цветки вишни в потоках ветра. Пытались гармонировать музыке. И сбивалось, как только взор мальчишки поднимался с пальцев на струнах к бледному лицу. Лицу с точёными, чёрт побери, идеальными острыми линиями. С убегающими тенями и спадающими на веки светлыми волосами. Хёнджин пытался смахнуть их, сдуть, отчего губы его еле зримо двигались. И Феликс высматривал каждое такое движение. ⠀Тихо, будто пробивающийся бутон цветка где-то в лёгких, и плавно, как волны распространяющейся мелодии, он поднялся и зашагал к музыканту. Магические рифы направляли его в своё чрево. Ближе. Хёнджин заметил эти осторожные пугливые крадущиеся колыхания. Но не перестал играть. Что-то внутри кричало ему, что его бездарные звукоизвлечения ещё слушают. С тем же вдохновением и упоением. Феликс правда слушал. Он приблизился ещё. Ещё. И очень аккуратно завёл мешающие прядки за уши Хёнджина, стекая на корточки. Приклоняясь перед ним. Он обращался с Хваном, словно с прекрасным ценнейшим творением, созидающим ещё более прекрасные творения. Музыкальные. ⠀Сидящая на льду пола прямо перед музыкантом фигура очаровательного юнца теперь была видна при каждом взгляде на инструмент. Не нужно было метаться к потолку. И можно было наслаждаться тем, как Феликс сладко улыбался, слушая Хёнджина. ⠀И вот, песня окончилась. Смычок в последний раз проскользил по чутка ржавым нитям. Обнажённые деревья, виднеющиеся в высоких окнах, дёрнулись, ударив по стеклу. По всему залу распрыгались блики, узорами и переливами окрашивающие светлые стены, скачущие по рядам пустых стульев, один из которых оставался тёплым, и блестели на паркете. Хёнджин опустил голову. Волосы вновь упали, пряча его зрачки в пелене и тумане. ⠀Он бы попросил прощения за то, что вынудил Ликса мёрзнуть на полу. Да только не успел. Воздух заполнили иные звуки: воодушевлённые хлопки. Это Феликс хлопал и радовался. Хёнджин поднял на него глаза: да, радовался со всей детской беззаботностью и наивностью. Со своей неясной нужностью. Он был так нужен, так нужен... Не представлял и насколько. Его молчание и аплодисменты немо разговаривали с Хваном. И говорили, что без этой замечательной улыбки он больше не сможет. ⠀Это называлось «влюбиться». И до этого мига, когда тишина конца игры сменилась на необходимость в ком-то, Хёнджин не влюблялся. ⠀Необходимость человека... ⠀Необходимость музыки... — Как же невозможно! — возрадовался Феликс. — Не... невозможно? ⠀Хёнджин не совсем понял. Но всё происходящее и ему до безумия казалось невозможным. Отклик на его виолончель? Отклик на его мелодии, что придумывались в голове, во снах, в душе и не вырывались дальше одиноких посиделок в пустующем уголке школы... невозможно. — Ты играешь просто невозможно! — Феликс не переставал громко хлопать, краснея от пристальных застывших на нём омутов, — Это так потрясающе! Ты потрясающий! — и не переставал восхищаться, — Я хочу всегда-всегда тебя слушать! — наивный ребёнок. ⠀Изнутри Хёнджина затрясло. А Феликс между тем попросил прощения за своё кроткое прикосновение, ещё невыветревшееся с волос и со лба. Оно жарким сахарным отпечатком пылало, как тот поцелуй на детской руке пылал у Феликса. Хотелось бы стереть этот след пальцем. И попросить мальчика оставить новые. ⠀Инструмент скрипнул. Хёнджин поднялся и замер перед своим слушателем. Очень долго они стояли в молчании. Ликс пытался высмотреть из-за настила чёлки тёмные глаза. А Хёнджин зацепиться за хоть одну мысль. Но все они перекликались с Ли Феликсом. Эти мысли о его странном и оттого прелестном имени, о его ключицах, выглядывающих под рубашкой, наверняка, вкусных, о его горящей коже, ставшей таковой от Хвана, коснувшегося на мгновение. Всё эти мгновения... Хоть бы что-нибудь подольше секунды. Хоть что-нибудь. — Дай мне почувствовать это... — взмолил Хёнджин и раскинул руки в стороны. ⠀Он боялся посмотреть. Благо, приставучие пряди скрывали его лицо. Глупо. Очень глупо. Феликс хихикнул писклявым смешком и заговорил уже глубоким до мурашек, шелковистым голосом: — Обнять тебя? ⠀Не дождавшись ответа, он шагнул к хладному телу и остался в его укрове, обвив руками спину. Хёнджин всё-таки был чересчур холодным. Нужно было согреть его. Феликсу так было нужно. Он по-прежнему был осторожен и не уверен, но ему не хотелось отрекаться от этого человека. ⠀Потому что тот был совсем ледяным. На губах Ликса, даже захрустели ледышки. ⠀Руки Хёнджина медленно поползли вдоль позвонков, выжигая и выплавляя каждый. А это приятно. Ощущать, как чьи-то пробующие и вкушающие касания заставляли грудную клетку откликаться частыми вздохами. Хёнджин уложил подбородок на мягкое плечо и вдохнул цветочно-ягодный аромат. Ему тоже не хотелось отрекаться от Феликса. ⠀Однако время было к ним беспощадно, как и мир. Оно разлучило их. Долго истекать в этих объятиях нельзя. Ликс отошёл назад. Хёнджин слабо сжал кулаки, его пальцы были по-волшебному тёплыми. — Спасибо, что дал мне тебя послушать. ⠀Наверное, тогда Феликс был счастлив. Настоящее счастье цвело прямо в его горле. Он им захлёбывался. Он пробовал его на вкус. И оно было терпко-сладковатым. От Хёнджина так пахло. Чем-то метафорзным, из пепла, крепкого зелёного чая и сакуры. Откуда там вообще взялась сакура? — Правда очень красиво, — опять сказал он с яркой дугой на губах. ⠀И чихнул. ⠀А значит, правда. — Будь... здоров... — Хёнджин растерялся, даже забавно, он выставил ладони вперёд, уж было потянулся к Феликсу, и тот увидел полосы на подушечках пальцев. ⠀Феликс расхохотался. И резко приник к этим ладонями своими. Он крепко сжал их, продолжая смеяться. Рукава съехали по запястьям, обнажая теперь уже царапины Ликса. — Видишь, красиво! Честно-честно! Ха-ха... ⠀Этот дивный смех. Хёнджин желал слушать и слушать его. И не желал выпускать эти крохотные изрезанные ручки из своих. Он видел эти раны, каждую из них: одна потоньше, одна пошире, другая поровнее, а четвёртая кривая, и таких ещё очень много, не только на руках. — Давай ещё встретимся, — просил счастливый мальчонка. — Д... Давай... — отвечал поражённый его сиянием Хёнджин, — давай пойдём смотреть на звёзды? Аха-ха! — На звёзды? ⠀Утопая в радости и озорстве, Феликс не мог перестать звонко смеяться. ⠀Утопая... ⠀Вечером он придёт домой. Мама не спросит его, как прошёл день. А он снова расскажет подушке о дивном музыканте, что позвал его смотреть на звёзды. ⠀Он снова возьмёт в руки металлическую блестяшку. ⠀Как печально, что простынь тоже запачкается алым пятнышком его крови. ⠀С новыми отрезками на плечах Феликс подрагивал у грязной заснеженной дороги. В его ушах стояло что-то ревущее, что-то, что играл Хёнджин. Ликс вспоминал те мелодии и проигрывал у себя в голове. Он ступил на дорогу. Было бы проще сгинуть под машиной, чем достать до вен. «Почему никто не любит меня?...» — спрашивал мальчонка сам у себя, натягивая красную шапку на лоб, хоть она его всё равно не шибко согревала, — «А Хёнджин полюбит? Может, он...». Феликс давно не смеялся. А с Хёнджином посмеялся. С ним. ⠀Ликс бы подарил этому миру всю свою любовь, но её постоянно отвергали. Любовь к солнцу его сожгла и отметила этими дурацкими веснушками. Любовь к матери потерялась в пустоте. Любовь к острому губила его тело шрамами. Скоро праздник всех влюблённых. Любовь. Это что-то красное, даже багровое, с кромкой снежинок, с кровоточащими ранами, трескучее и солёное, как мясо... ⠀Зима ледяная. Феликс спрятался от неё в такой же ледяной школе. Он воодушевлённо бежал в актовый зал, надеясь встретить там Хёнджина. Сердце билось всё сильнее и сильнее. Вот уже пальцы начали трястись не от мороза, а от предвкушения. Ликс распахнул тяжёлую дверь. Но Хвана там не было. Мальчик приуныл. Руки медленно опустились. Он вошёл в огромную пустую комнату, озираясь по сторонам. Никого. Грусть мгновенно распространилась по трещащим костям. ⠀Белые полотна, укрывающие окна, еле-еле колыхались. А на тонких окнах тлели природные художества. Феликс сел за один из стульев. Всё ещё вспоминал игру виолончели. «Ещё просто рано,» — утешал он себя. Утешал и засыпал. Думал только о музыке и своей грудной клетке, что ломалась от того, как сильно Ликс желал увидеть Хёнджина. ⠀Звёзды? Хотелось бы на них поглядеть. Но, наверное, Феликс бы выискивал их отражения в глазах виолончелиста. Ногтями он царапал свои локти. Так сильно, что кожа слазила тонкими слоями вместе с ошмётками плоти. В его висках пульсировало, а перед закрытыми глазами, в черноте, видился лик юнца с вьющимися ленточками волос, пухлыми мягкими губами, что улыбались при Ликсе только раз. И это была самая прекрасная улыбка, которую он только видел. ⠀Царапающие когти переползли от разодранного локтя к кисти. И погладили. То самое место, на котором Хёнджин оставил свой поцелуй в знак знакомства. Феликс никогда не порежет его, никогда не испортит и не опорочит отмеченную кожу. В своих мечтаниях он грезил о том, чтобы прикоснуться к ним: «Губы... Его губы такие...». Но эти думы прервали: — Ты спишь? — нежная рука легла на жгущее плечо. ⠀От этого касания Феликс резко дёрнулся, распахнув глаза. Было и больно, и приятно, ведь на него с волнением смотрел полюбившийся Хёнджин. — Джинни... — Ликс схватился за его ладонь и поднялся. ⠀Он дотронулся до обнажённой кожи на бархатной костяшке пальца и проплыл вверх, под рукав блузки. Не знал, пожалеет или нет... Хван Хёнджин выглядел, как недосягаемое искусство. Плавное и вдохновенное. Такое тяжело удержать в руках. Феликс окольцевал бледное запястье, укрывая своим теплом. Плевать на то, что он сам замёрз. Он медленно прижался к удивлённому парню, дожидаясь объятий. ⠀Немые молитвы Феликса были услышаны. Хёнджин правда провёл по его талии и аккуратно заполз под рубашку, касаясь холодной спины своей холодной ладонью. Настолько глупо, что даже грело. Что-то в их душах зашевелилось. Послышался шорох. Это импульс. Незримая связь. Узы. Нечто, похожее на лучи звёзд. Так Феликс сам себя привязал к Хёнджину. Магически, непонятно и неосознанно. Романтично, неуловимо и мерцающе. Блёстки засветились в его глазах, явно улыбающихся от почти ритуального объятия. — Ты хотел посмотреть на звёзды со мной? — Феликс, сверкнув, отклеился от чужой груди. — Я хочу... украсть тебя на эту ночь, — глядя на весеннее создание, Хёнджин и сам начал легко улыбаться, — и убежать от всего, к звёздам. ⠀... А для Хёнджина любовь была чем-то... он не думал о ней до Феликса... — Я согласен! — воскликнул мальчик. ⠀... Что-то сияющее осколками звёздной пыли и подсохшей кровью, цветущее мартом и треснутое.

***

⠀Феликс шагал по мокрому асфальту с грязными сугробами. Ночные сумерки освещались только далёкой луной и, возможно, теми самыми звёздами, но он не смотрел вверх. Боялся увидеть там космос. Без Хёнджина. ⠀Наспех надетая бежевая расстёгнутая куртка болталась и шуршала, собирала на себе редкие соринки, осыпающиеся с веток древ, раскидывающих свои лапы в небеса. Феликс торопился. Он побежал, как котёнок по снегу, лишь бы скорее увидеться с Хёнджином. Скоро четырнадцатое февраля и он уже нарисовал для него валентинку. Только подписать боялся. ⠀А Хёнджин поджидал Феликса возле школы, под светом моргающего фонаря. Пальцы в перчатках по обыкновению немели. Глаза-ледышки резали материю, улавливали снег, спадающий с острых сухих кустов. А ожидание резало внутри, как те острые шипы, на которых к лету зацветёт малина. ⠀Наконец пепельная растрёпанная, как одуванчик, макушка в красной вязаной шапке показалась из мрака. Как ромашка в горьком чае. Хёнджин протянул руку бежащему мальчишке, длинный белый шарф которого волочился за ним, словно хвосты лисицы-кицунэ. Смешно, и сладко. После горького ни то кофе, ни то каркаде, которым Хёнджин упивался дома из кружки, Феликс казался ему вкусным лепестком пряной розеллы. Дотянуться бы до него поскорее. Этой упрятанной, но всё равно окоченелой рукой, пылающей от красноты и струнных мучений, оставшихся на ней неглубокими ранами. ⠀Крохотное соцветие из сладости и весны добежало. И почему-то прильнуло щекой. Своей сливочной щекой к озябшей руке. — Ты чего, я же не тёплый, — Хёнджин шагнул ближе, оторвавшись от наскучившего фонарного столба. — Тёплый, вот! — ручка Ликса уютно улеглась на чужую грудь, там ей самое место, а щека всё потиралась о перчатку, — Джинни... — вздохнул он, умиротворённо прикрыв глаза от притекающего к артериям наслаждения. ⠀Еле наглядевшись на вышедшего из заново расцветающего гербария мальчика, Хёнджин потянул его за собой. Обратно в странички с засушенными цветами, наверное... Хотелось бы. Феликс же тащился следом хвостиком и выдыхал на мороз густой пар, оседающий на волосы Хвана, разбросаные по плечам чёрного плаща. Ликс не удержал в себе желания прикоснуться к ним и провёл пальцами по волнистым прядкам. Хёнджин обернулся: — Что ты там? — спросил он, как-то живо для его загнивающей души, истекающей кровью от сотен мечей, что были вонзены туда серым миром. ⠀Тяжёлый мир. Наскучивший мир. Хёнджин ощущал его пульсации в своих висках, его когти на своём горле, его смертносные клыки, которые зажимали всё тело и хищно пытались прокусить. ⠀«Этот мир тебя сожрёт!» — часто твердили родители и сами откусывали по кусочку от ребёнка, когда-то грезившего о том, чтобы играть и творить в зале не пустом, а полном рукоплесканий. — Ничего, — хихикнул Феликс и улыбнулся. ⠀Хотя нет, он и не переставал. Хёнджину хотелось почаще оглядываться, чтобы смотреть на эту улыбку. — Почти пришли... ⠀Тихий шёпот улетел в глубину ночи вместе с метелью. Мальчики дошли до многоквартирного дома, изрисованного граффити, украшенного сосульками и многолетней плесенью. Подъездная дверь с давно сломанным магнитом скрипнула. Там было темно. Только Феликс слабовато изливался блёклым свечением И Хёнджин влюблялся в него. Топот на лестнице стал своеобразной симфонией, звучащей в самих стенах. Ликс осматривался, находил своими детскими глазками недетские шприцы с затупленными иглами, осколки цветочных горшков и мёртвые пионовые бутоны на подоконниках. И ещё целую коллекцию самых разных бутылок пива: жестяные, стеклянные, литровые, побитые, окровавленные. ⠀У этого места была своя история. Но Хёнджин её перечеркнул, забыл и приходил сюда, убегая по ночам в желании забыться и просто смотреть... Не на шприцы с бутылками, не на тьму, а на крупицы света, там, в небесах. ⠀Пять этажей быстро оборвались. Из потолка показалась торчащая ржавая лестница. Её прутья были обломаны, обклеены ценниками, яркими стикерами. Хёнджин хмыкнул под нос, подсадил Ликса и сам прыгнул на лестницу. Она привела их на крышу, заваленную снегом. А следы на нём все принадлежали тому самому любителю созвездий. Хёнджин нашёл на щеке Феликса дракона. — Как же здесь спокойно, — веснушчатый мальчик подул на свои замёрзшие ладони. — И холодно... — цыкнул Хёнджин и вновь взял Ликса за руку, подходя ближе к центру крыши, он с наслажденным вздохом свалился прямо на хрустящее покрывало зимы и потерялся в сверкании далёких небесных тел, — смотришь? — А... — Феликс смотрел на то, как медведица и Орион отражались в карих глазах Хёнджина и пропадал в этих мелких блёстках, — пока нет, хах, — он прилёг к парню, на мгновение продрожав от холода, — очень красиво. — Да. ⠀Космические огоньки источали приятные лучи и мерцали. Хёнджин тянул к ним руку, спокойно усмехаясь. Так, будто звёзды — его старые друзья. Тепло растекалось по его щекам и шее. Растапливало корочки льда на родинках. Обласкивало рёбра. ⠀Феликс повторил за своим другом, что слава медной проволоке, был ближе звёзд, и поднял раскрасневшуюся ладонь. Хёнджин увидел её и улыбка спорхнула с его губ. Он медленно охватил розоватую персиковую ладонь, гладя в своей. Этому Ликс тихонечко смеялся. А потом Хёнджин снял свою перчатку, без колебаний отдаваясь на растерзание судорогам. Хоть она и не грела, юноша нацепил её на маленькие пальцы, что утонули в нежности. — Погрейся немножко, — сипло сказал Хёнджин и отвернулся обратно к звёздам. — Джинни, спасибо, — Феликс засмеялся, резво размахивая теплеющей рукой. — Ликси... — позвал Хёнджин галактику, — не мёрзни, — откуда-то прилетела маленькая снежинка и улеглась на его губы. ⠀Эту снежинку забрал Феликс и она мирно растаяла на чёрной перчатке. И потекла вниз. Маленькую свежую царапинку на его вене заметил Хван. Он вновь взял мальчика за запястье: — Почему ты так поступаешь? ⠀Мир, тот самый, тяжёлый и голодный, становился обмякшим и жидким. Ступор царствовал над словами. Это тупик. Глупый и безнадёжный. Вот и что ему ответить на этот вопрос? Что он слабый и обездоленный? Что он одинокий и брошенный? Это так гадко, но Феликсу не хотелось врать. Он хотел сказать, что ему просто слишком тоскливо и очень печально. Но Хёнджин облегчил его метания: — Можешь не говорить мне об этом. ⠀Всё ещё болтая будто со вселенными, он тёр свою ноющую руку, ища жара. И Феликс нашёл его, укладывая чужую ладонь в карман своей куртки. — Я и сам когда-то делал также... Но мне виолончель нравится больше, — признался Хёнджин, а потом оторвался от неба, — Не режь себя. Может слишком сильно понравится. — И что тогда? ⠀Тихо. Только слабое стихийное дуновение насвистывало колыбельные. Тогда... Хёнджин не сказал. В нём родилось неописуемое желание отвести Феликса на самый край света. Туда, где звёзды купались и обнимали землю волнами, пенясь на её берегу. Там и место этому сказочному человеку. ⠀О таких нужно заботиться и любить самой сильной любовью. Чтобы даже не думали притронуться к лезвиям. Таких нужно трепать по волосам, смеясь на ушко. Таких нужно баюкать на руках и петь нежные песни. ⠀Но Хёнджин не мог всего этого дать. Он мог затащить Ликса в свою твёрдую постель, напоить недельным горьким кофе без грамма сахара и сыграть что-нибудь смертельно-скучное. Но его и за это бы поблагодарили. Он так чувствовал. Он совсем забылся в своих мыслях, представляя лицо Феликса вокруг созвездий. — Ты очаровательный, — шепнул он, забывшись в нахлынувших мыслях. ⠀И затих. Ему бы сейчас посмотреть на покрасневшего удивлённого мальчика, вот только он итак видел его в высокой черноте. ⠀Феликса кольнуло иголкой с нанизанным словом «очаровательный». Оно насквозь проткнуло и сшило опухшее сердце, раненное пугающей пустотой. ⠀Луна собирала вокруг себя всё больше сверкающих кружков. Пальто Хёнджина тянуло к себе кусочки льда. Он временами прикрывал глаза, словно засыпая. Тогда Феликс позволял себе смотреть на него. Рука, не спрятанная перчаткой зардела. Снег пошёл, монотонно. Плавно спускался редкими частичками, оставался осадками на костяшках и склере, растворялся на языке. ⠀Дурная забава, ловить снег ртом... Но Феликс мог себе позволить, не пугаясь того, что его назовут глупым. И Хёнджин называл, в своей голове: «глупенький, совсем-совсем глупенькая крошка солнца...» — как-то так он думал, утопая в умилении. ⠀Сколько они так пролежали — не помнили. Сколько насчитали искорок? Хёнджин высмотрел ровно двести три на пунцовой коже Ликса, изредка поглядывая на него. ⠀Хлад прогрыз конечности. Феликс запрятал свою руку в карман. И напоролся там на горячие косточки Хёнджина, наконец переставшие болеть. Соприкоснулись. По всему телу прошлась волна услады. То и дело кулаки слабо сжимались, одаривая подобием тепла, что было так трудно сыскать на морозной улице. Феликс слепо тянулся поближе. Нечаянно резал себя и Хвана по коже своими ногтями. С губ того срывалось глухое шипение. Тогда Ликс извинялся и залечивал царапинки трепетными поглаживаниями. А чудесные огоньки плескались прямо перед глазами в пелене мрака. ⠀Силы покидали. Уходили, злорадно хохоча. Если бы они только были, Феликс бы с радостью прильнул к Хёнджину ещё теснее. ⠀Но вот излюбленная ладонь уползла из его куртки. Покинула, отдав всю свою нежность, хоть было и немножко больно от старых отёков, затягивающихся увечий и невольно царапающегося мальчишки под боком. «Ты очаровательный» — Хёнджин до сих пор не верил, что сказал это. И почему-то стал таким молчаливым. ⠀А милый Феликс всё что-то бормотал, то «прости», то «красиво». И так ярко светился, что даже глаза слепило. Но ночь слишком скоротечна. И увы, Хёнджину придётся покинуть свою маленькую искорку. Опять почувствовал себя глупым. Как и Феликс, что так не хотел подниматься со снега. ⠀Ему вновь протянули руку. Без перчатки. Ликсу стало стыдно. Он вскочил с крыши и вернул Хёнджину его вещь. И снял белый шарф со своей шеи. Туго замотав им бедные и бледные ладони, Феликс заглянул в тёмные омуты. Там не нашлось звёзд. Но Феликс сумел в них влюбиться. ⠀Наверное, он забредёт домой под утро. Перережет шею созвездию лебедя под своим глазом. ⠀Останется совсем мелкая ранка. О ней не спросит мать. ⠀Маленький ненужный котёнок Ликс погрязнет в луже и копоти. Мать не спасёт его. Она будет скучать за своей любовью, что покинула её, узнав о нежеланном сыне. А Феликс будет скучать за любовью, что наказала ему перестать делать себе больно. ⠀Сердце побаливало. Ночное небо застыло в глазах, как замороженные абстракции. Даже утром преследовали, мешаясь в разуме с лицом Хвана. ⠀Вот, Ликс по обычаю зашёл в зал и осел на стул. В центре нежилась виолончель, старая, хранящая в себе сотни воспоминаний, и все в миноре, все в апатии. Хёнджин водил смычком и Феликсу хотелось плакать. От того, как же по-неземному звучала музыка. Он утопал в ней. Он виновато улыбнулся прежде, чем сказать что-то. Но всё страшился сбить изнывающую мелодию, что ему играли. Боялся фальши в своих самых искренних словах. Эти слова так и застыли на языке. ⠀Скрежет. Почти неуловимый. И Хёнджин метнулся к мальчику, бросив смычок на полу. Он плавно уложил ладонь на его плечо и наклонился к самому сокровенному колдовству солнца: к веснушкам, разодранным мелкой ссадиной. Кровавой, кровоточащей. Пальцы легонько провели по ранке. Феликс тихо всхлипнул. Так жалко и виновато. Хёнджин безнадёжно опустился перед ним на корточки, он не знал, что ему сказать. Он был готов сунуть в его руки любой музыкальный инструмент, что, может быть, смог бы отвлечь от острых железок, всего себя и своё сердце на ладонь. ⠀Глаза резали глаза. Не отрывались. Рука Хёнджина стекала с плеча и потянулась ниже. Она притянула ту самую ладонь к губам. Снова. На коже загорелся поцелуй. Душевный и наполненный. Заменяющий все слова. И Феликс заплакал. Хрустальные дорожки, похожие на слабо натянутые струны, потекли по его горящему лицу. Он слез со стула, падая на колени перед Хёнджином. Вновь. ⠀Нет. Вместе с Хёнджином. Ликс обнял его со всей той пылкостью, что в нём была. Такая, надломленная и утомлённая, дремлющая и трещащая. — Прости, Джинни! Прости меня, пожалуйста! — кричал он, рыдая, голос рвался на визг и шёпот, — Пожалуйста! Прости! — бедное весеннее создание растрогалось, расчувствовалось так, что слёзы заменили кислород, соль утекала в лёгкие. — Не плачь... — пытался успокоить Хёнджин, обнимая в ответ, — прошу. ⠀Кое-как Феликс отпрянул. Своими раскалёнными очами он посмотрел на своё единственное спасение, приносящее в его жизнь что-то восхитительное. Он осторожно приластился ближе и чмокнул Хёнджина в щёку, надолго припав к острой скуле. — Я... полюбил тебя, Ликси, дорогой, — признался обречённый музыкант, наслаждаясь тёплым поцелуем, — почему же ты так плачешь? ⠀Паркетные доски обратились в пластины льда. Стулья стали чёрными тенями, ползущими из мрака, протягивающими свои когти к детям. Весь мир рвал их души на части. — Мне так стыдно! ⠀И только рядом с Хёнджином Феликс всё ещё мог назвать себя счастливым. Талое счастье... Оно вот-вот утечёт вместе с сугробами. Оно засветиться за облаками недосягаемой звездой. Хёнджину вдруг стало мучительно больно. Он не мог себе позволить. Такое счастье, как Ликси, прижимающийся к нему своим вздрагивающим тельцем. Ликси желал отрады, той самой любви, которую Хван неумело отдавал ему прохладными соприкосновениями, и быть наивным беззаботным ребёнком, не страшась своей простоты. ⠀Хёнджин уже проклял себя двести три раза, сколько и насчитанных им веснушек у Феликса. Он позволил себе погладить чужие волосинки, струящиеся по костяшкам шелковыми ручейками, взлохматить их, почесать за ушком и понаблюдать, как мило оно наливалось цветом. Он выпустил весь кислород, скопившийся в грудной клетке в эти волосы. И оторвался от мальчика. — Не стыдись, — шепнул он и сцепил их ладони, утягивая Феликса наверх, — не надо, — он то ли про стыд, то ли про раны... он приблизился к белой шее, целуя её, вновь меняясь этими мелкими и долгими поцелуями с мальчиком-весной. ⠀Теперь Хёнджин будет ждать нового поцелуя. ⠀Феликс не хотел отпускать извечно холодного Хёнджина. Он вытерпел сладкую пытку, что осталась на шее щекочущим кристалликом, и шагнул назад. Отчаяние. Жалость. Страх. Они были не в силах сгубить эти безжалостные рвущие изнутри эмоции. ⠀Пасмурное небо, красящее стекло в серый, падало на землю с туманом. Этот цвет заполнял собой всю комнату. Тени от узоров изливались на стены, с ними белый бетон не был столь скучным. Феликс побрёл к тоскующему инструменту. Он поднял брошенный смычок и вернул обладателю. — Спасибо, — хрипло поблагодарил Хёнджин, охватывая ручку из красного дерева, — давай я ещё тебе поиграю? ⠀Улыбнувшись ярко-ярко, Феликс закивал. По его венам, шрамам и коркам от царапин растекался покой. Мальчишка уселся перед виолончелью. Хёнджин заботливо растелил ему свой чёрный пиджак. ⠀Они наслаждались друг другом ещё дольше, чем смотрели на звёзды. Ликс слушал сменяющиеся песни без слов, забывая про ночи без сна, проведённые в обнимку с чем-то острым. Хёнджин был рад тому, что его слушали и одаривали этой сверкающей дугой на обкусанных губах. ⠀И так они засиделись до самого вечера, который опустился на улицы чёрными сумерками. Феликс уже лежал на чужом помявшемся пиджаке, гладя деку инструмента. ⠀Под звучание придумывающихся на ходу мелодий он болтал о том, насколько пение виолончели удивительно, рассказывал что-то из детства: про то, как часто сдирал свои родинки ногтями, про одиночество, про маму, забывшую о нём. И всё тонул в Хёнджине. Говорил, какие у него бездонные радужки, пламенное дыхание и мягкие волосы, к которым Феликс временами поднимался, чтобы завести мешающие назойливые пряди за уши. И тогда Хван отрывался от игры и спускался к нему, взъерошить русую макушку. ⠀Позже струны наскучили и Хёнджин усадил Ликса на свои колени, зарываясь носом в его затылок. Вкусно пахло абрикосовым шампунем. Хван забавно ёжился от улыбки и глухо чихал от лезсших в нос сухих кончиков. В эти моменты он был тем самым Джинни. А Феликс становился Ликси, когда хохотал и нарочно качал головой, чтобы ещё больше волос приятно кололись в чужое лицо. Он ещё не думал о том «люблю» от Хёнджина. И так хотел ответить, но ещё сильнее хотел смеяться, ютясь в объятиях. ⠀Время неумолимо продолжало своё течение. Темнело и темнело. Но для двух влюблённых, прогулявших весь день в чёртовом актовом зале, не существовало ни стрелок часов, ни вечера, ни ночи. Всё, что у них было — просто они. Они были друг у друга. И только это наполняло их души счастьем. — Тебе нужно домой, тебе правда пора возвращаться... — напоминал солнечной крошке Хёнджин и продолжал обнимать, — очаровательный. ⠀У Феликса в кармане пряталась валентинка. И думалось ему: «Я подарю её завтра и скажу, что люблю!». Кривенькое сердечко из красной бумаги было исписано такими же маленькими сердечками, выведенными чёрной ручкой. Почти красиво получилось... ⠀У Хёнджина в его пальто, распятом на стуле, теплился белый длинный шарф. Самая тёплая вещица в его жизни. Скрипя зубами, он думал: «Я оставлю его здесь и Ликси придёт за ним». ⠀Хихикания стихали. Феликс, комок каметной пыли и блёсток, отлепился и чмокнул Хёнджина в мизинец. — Мы увидимся завтра? — с радостью спросил он у музыканта, сидящего перед ним. — Обещай, что больше никогда не покалечишь себя. — Обещаю, — Ликс счастливо улыбнулся, так, что глаза закололо, и потянул Хёнджина за руку к себе, — я обещаю... ⠀Объятия вновь утопили любые мысли. Когда-то настанет день, когда Хёнджин не придёт в этот зал. Но пахнущий вишнёвым цветением Феликс будет заглядывать сюда постоянно. И это вынудило Хвана прижать к себе чудо настолько сильно и крепко, чтобы лёгкие заболели. Не хотя, он выпустил мальчика из своих рук. Всё-таки жизнь очень злая. — Иди-ка домой, уже правда поздно, — со спокойной усмешкой приказал Хёнджин и растрепал волосы Ликса, как одуванчик. — До завтра! — выкрикнул Феликс и убежал. ⠀Оставленный наедине с собой Хван вернулся к своему инструменту. Он стряхнул с него пылинки, царапая струны в отместку за раны на своих пальцах. Мерзлота захватила всё тело. Хёнджин поднял свой пиджак, стащил пальто, высвободил шарфик Феликса и мог бы повязать его на свою шею, но заместо этого уложил его на стул, подкладывая сверху сложенную желтоватую бумажку. И ушёл, тихо сопя что-то себе под нос. Кажется, плакал. ⠀Его пожирали сожаления. Боязнь признаться в том, что его любовь обречена. Жалость к маленькому изрененному до багряных увечий Ликси. ⠀Оказавшись в доме, который не был для него домом, Хван заварил себе чашку горчащего чёрного кофе, которое мог бы хлебать неделями, но только сегодня он проглотил эту чашку за раз и свалился в постель. Выбросил нахрен одеяло и зажмурил веки. Так он себя наказывал. Пусть помёрзнет. Да и всё равно ни одно одеяло, перчатка или пальто не сможет подарить то же тепло, что и Феликс. ⠀Хёнджин полюбил Феликса. ⠀Вот только мир их не полюбил. ⠀Кошмарно. ⠀Устал. ⠀Хёнджину всю ночь снилась темнота и пустошь. Он так сильно утомился. Но порой мглу прорывали светлые звёздочки. Может быть, во сне у него получится достать хоть одну. Он бежал за ними, тянулся к ним своей душой. А за ним бежала густая тягучая тьма, захватывала в свой плен. ⠀Слишком сильно устал. ⠀Он споткнулся обо что-то чёрное и упал. Всё было в нефти или в крови, или в грязи. Это что-то расплескалось, испачкало трясущиеся руки Хёнджина. Он ещё поплачет и снова побежит за кометами. Ещё чуточку. ⠀Ему тоже хотелось дотянуться. И быть счастливым. ⠀«Прости» — ответил он на ликсово «до завтра!» только сейчас.

***

⠀Сегодня в зал затекало солнце, проглядывающие сквозь тучи. В ладошке Феликса грелась разрисованная валентинка. А он, безнадёжно озарной и влюблённый, бежал всё туда же, к плачущим песням. Даже куртку не снял и не оставил на каком-нибудь пыльном подоконнике или негорячей батарее. ⠀Вот сейчас он распахнёт эту громадную дверь и полетит в руки Хёнджина. Он поцелует его в нежные губы, подсасывая своими, растрескавшимися и сгрызанными. Отдаст бумажное сердце, как уже отдал своё настоящее и скажет о том, что влюбился в него сильно-сильно! ⠀Феликс отворил дверь. Пусто и тихо. Хёнджина не было. Виолончель была покинута музыкантом в одиночестве и глуши. На сероватом стуале за ней был аккуратно сложен белый шарф Ликса, а на нём лежала, будто спала бабочка, записка. Феликс подкрался к ней и поменял на свою открытку. Развернув листок в клетку с чёрными ровными строчками, он зачитал их в своей голове: ⠀«Очаровательный, милый Ликси, ⠀Спасибо тебе за то, что ты нашёл в моей музыке и душе своё восхищение и смог полюбить меня. Я прекрасно знаю о твоих чувствах и благодарен тебе за их искренность. ⠀Прости, что я дал тебе слишком мало времени. Может, его и у меня просто забрали... Но мы больше не сможем радоваться друг другу вместе. А я бы так хотел посмотреть с тобой на небо ещё хоть разок! ⠀Мне нужно уехать. И думаю, я больше никогда не вернусь назад. Покину... Мне нужно оставить музыку и тебя, то, что я так обожаю. Моя жизнь не принадлежит мне в этом мире. За меня уже решили всё. Не представляешь, как сильно я хочу сгубить тех, кто вынуждает меня писать это... ⠀Умоляю, прости меня! Я очень надеюсь, что ты найдёшь счастье. И не будешь больше резаться, грустить и плакать. Сделай это для меня. Можешь забрать мою виолончель, если захочешь, вдруг она поможет тебе. ⠀С праздником, Ликси, я тебя люблю. ⠀С наилучшими пожеланиями, ⠀Только твой Хёнджин.» ⠀Точка, поставленная в конце, была прочитана с особенной печалью. Феликс сполз на пол к виолончели, обнял её и захныкал. Не зарыдал. Хёнджин бы расстроился. ⠀У них правда было мало всего. И времени, и возможностей, и мечтаний. Всё было обречено. Но у них и никогда не было так много удовольствия. Чувства, что они любимы. И этих нескольких дней им надолго хватит. Эти дни никогда не забудутся. ⠀Капли слезинок падали на струны и стекали по ним, как нити из хрусталя. Феликс шатко поднялся и приковал свои глаза к инструменту, прожигая его, плавя, и, даже любя. Он взял смычок, пристроившийся рядом со шпилем и провёл по струнам. Режущий звук ударил по слуху. Противно. Но мальчику захотелось научиться. ⠀В обнимку со своим подарком он шёл по заснежанным улицам, шмыгая носом. Забавно. Феликс юркнул в свою комнату и приютил виолончель у постели. Он долго стирал свои слёзы и вспоминал, как Хёнджин держал смычок, какие лады он зажимал. Пальцы начинали стираться в кровь, страдая от приятных мучений. Ликс даже улыбался. Пока внутри него что-то рвалось, собралось и распускалось. Весна, наверное. Пробивалась прямо из сердца, безутешно любящего. ⠀Феликс простил. ⠀Просто не мог не простить. ⠀Холодные струны грелись под его ноющими руками. Он не отрывался от музыки. Начинало получаться. ⠀Пожалуй, в жизнь Ликса принесли новое счастье. И теперь он полюбил музыку. Хёнджин ушёл, канул в пустоту и забвение. Но оставил все свои чувства и наградил самым ценным самого ценного. Хёнджина забрали, вырвали, почти прямо из объятий. Но он остался рядом в благоухании ржавчины, в плаче звучных переборов. У Феликса никогда не было столько любви. — Он сказал мне, что я очаровательный... — сипло шепнул он грифу инструмента, — Мы же смотрели на звёзды... — отпечатки поцелуев и растрепленные волосы, порез на щеке, больно, впервые стало так сильно больно от отчаянных ран, — причём тут вообще я? ⠀Улыбнувшись невыносимо горько, Феликс провёл по струнам смычком. Вышло немножко красиво. — Люблю, — шепнул он, — больше никогда не буду резаться, — и порезался о тонкую хрустальную струну.