День святого Валентина.

Чарующая зима долго не могла вступить в полной мере своего очарования. Уже почти что середина февраля, и вот, как божий подарок для детворы- выпал снег. Морозящие чудо пушистыми кристалами с замудренными узорами падает на серый и уныло-пыльный город, даря новые, монотонные оттенки идеально белого покрывала, пока на листьях деревьяев и кустов, обстриженых и дикорастущих появляется иний и корка льда, а птицы неудомивающе трусят перьями, пышатся, угрюмо и нервно чирикая на белое, режущие с непривычки ясные и смутные очи людей и существ, мракобесие. Дети начинают выбегать на улицу, ловя первые снежинки ртом, пока их матушки сердито натягивают на шеи шарфы, заставляя одеть варежки. Таких много, они заботливы и милы, по большей части молоды, по большей части имеют лишь первое дитя, которого несказанно любят. Но на всегда ли? Вечна ли любовь, что все так обожают? А вечен ли любящий, нужен ли любимому? И зачем же людям любить, а после разочаровываться в себе и остальных? Эти вопросы вечны, а может пропадут как только растанет снег, когда придет славна весна, поглаживая замерших людей лучами солнца, что все еще слабо справляется со своими обязанностями, отогревая сердца и. —Иван, ты уже промерз. Пошли домой, иль хочешь болеть? -Рядом стоит брюнет, долговязый, но до идеальности элегантный в своих владениях, где столь зверский мороз не заставляет кутаться в огромный шарф да теплейшую куртку, что тихо шуршит. Становиться понятно не поднимая взгляда: парень сложил руки на груди, слегка насупившись и переступая с ноги на ногу. В его планах не было оставаться тут так долго, но блондин все молчит и молчит, сидя на ледяной качеле, что достаточно высока для детей, но слегка низка для таких как Иван- любителей податься порывам легкого ветра и окунуться в некое детское беззаботие, хотя это лишь иллюзия. —Ты прав…-Эти слова покорны и мягки. Юноша, что чуть ниже ростом, буквально на пару сантиметров, пару раз моргает, смотря на снежную кашу под ногами, а после встает со скрипучей качели, пока фонари мягко освещают улицу, придавая снегу, что будто бы мнимо блестит, сверкая кристаликами льда и только взявшейся коркой, другие оттенки, совсем не белые, а более теплые. Белые волосы устало сползают с плеч на спину, определяя свою более точную длину, а голова набитая иль пустая мыслями поднимает взор к верху, сводя брови и всматриваясь в небо, что идеально темное, без облаков. Бога там нет и не найти. Но кому же молиться? Снег приятно хрустит под подошвой обуви, что оказалось не совсем справилась с задачей беречь от холода. Руки засунуты в карман в попытках отогреться, а нос тихо шмыгает. Им не нужны слова, хоть и по лицу брюнета, что носит имя Федор, видно его возмущение и желание высказать его. Но видят ли это все? Нет, только Иван, что кажется вскоре начнет замечать каждое изменение в мимике этой груды льда и загадок. Идет не первый и не второй год, когда обладатель ангельской внешности имеет на это право. Но пользуется ли в полной мере? Они поднимаются по обтертой и повидавшей виды лестнице, что, кажется, до бесконечности много раз поворачивается, останавливаясь на лестничных пролетах и стыках хлипких перил. Ангел сутулится, пуская свои белые локаны к лицу, ведь далее самый нелюбимый участок итак неприятного места. С желанием по скорее попасть в квартиру, Иван тихо шепчет Федору «Быстрее» и юрко ускользает вперед, пытаясь даже не смотреть, в отличии от брюнета, что спокойно проходит все: и шприцы, что разбросаны с окуркаками, и лезвия, и маленькие лужецы засохшей крови около старой, подертой и порисованой двери, что не сохраняет тайн квартиры как следует, ведь от туда веет той мертвой обстановкой. Веет тем, что может ждать каждого в разных обличиях. Веет упадком всего: морали, мысли, смысла. От туда фонит йодом, а может бензином. Кажется, дезоморфин? Мысли быстро от этого отходят, так же быстро как проворачивается старый ключ в скважене замка, тихо щелкая и поскрипывая. И вот, оба вновь в своем обителе за достаточно тяжелой и старой дверью. Они спешно снимают обувь и верхнюю одежду, закрывая квартиру на ключ, что ложится на палочку в прихожей. Иван подрагивает, неловко ступая на пол, сразу снимая носки, ведь те тоже мокрые. Голова гудит, а тело колит, согреться тяжело, но его обнимают со спины, заботливо и тихо говоря, будто бы боясь спугнуть, о том что б ангел шел в душ и оделся по теплее. После проподают объятия и прохладные руки, но тот самый ангел, беря резинку с подоконника и для себя глупо улыбаясь, завязывает волосы в набрежный пучок, что б не мешались, не более, а после подхватывает домашнюю одежду скорее ступая холодными ступнями к направлению ванной комнаты, где после раздается звук ударяющейся воды об поверхности душевой кабины. По кухне струится запах ароматных чаев. Они все по своему уникальны и прекрасны. Музыкальные руки давно выучили сколько заварки нужно в заварник для каждого варианта, но его Ангел готовит куда лучше. Кажется, что его худерлявые руки с выпирающей косточкой запястья творят магию над чаинками и обжигающим нутром кипятком, ведь напиток выходит более нежным, раскрытым и приятным. Уставшие очи, что напоминают россыпь звезд с черным небосводом зимней ночи и мешками под глазами, лениво скользят по чашкам добавляя немного сахара в обе, ведь знает- Иван в шутку отопьет и у него. И он не против. Его ангел до жути родной и любимый, до ужаса сдержаный, до дрожи в коленях терпеливый, замкнутый, шуганый, и такие моменты кажутся до мерзких ощущений бабочек в нутре прекрасными. Они дейсвительно любят, дейсвительно вместе, но дейсвительно отдалены. Чай струится паром около двух тел, что сидят на низкой кровати, которая больше напоминай кинутый на пол матрац, но все же имеет деревянную основу. Ноги греются у конвектора, ведь на удивление чугунные батареи еле теплые. Комната светлая, но слегка пустая. В другом конце стоит вешак с вещами, что эксплотируются на данный момент, а так же шкаф, что напоминает что-то темное и хронящее секреты. В тишине спокойно, даже волшебно. Блондинестая голова улаживается на плечо брюнета, слегка хмуря светлые брови, проваливаясь в свои мысли и задумки как и обладатель завораживающих глаз-минералов, в которых, по словам людей пляшут демоны да сам дьявол осел, красиво и грешно стокоча своими копытами, издавая утробное рычание и вой, пуская искры и бушующие фиолетово-черные огни ада. Для них он сам Дьявол, демон, грешник да антихрист, что поглотит их души и приведет мир в разруху. Но явно не для Гончарова. О господь смиловался над брюнетом, даровал ему спасение, самого ангела, что чист в своих целях и побуждениях, настолько невиннен и по своему наивен, что одел поверх резаных рог терновый венок, определяя нового бога. Нового, того, кто имеет власть и нетронутую скверной жизнью душу, лишь заколенную и покрывшеюся толстым слоем непробиваемых пород и сплавов. Но это лишь в светлых омутах светлого блондина, что еще пару секунд потупив взгляд, взглатывает, что-то, что подступило к подрагивающему горлу и почти не видному кадыку. Его нежные пальцы укладываются на плечо, слегка сдавливая и оттягивая вниз. Тело Достоевского всегда поддается тепловатым рукам, даже незадумываясь, что с ним делают, крайне редко сопротивляется, как и сейчас невозмутимо продолжая смотреть в стену напротив, но пальцы не унимаются, поддевая ленту воротника от кофты, пока губы смазано ложатся на изгиб бледной, элегантной, будто лебединой, шеи, явно подрагивая в волнении и искушение, пока невидимые крылья, что протягиваются на всю комнату меняют идеально белый окрас, поддаваясь грехам людей и пыли. Эти крылья должны были вознести его на ватные небеса, но не приковать к жалким и пыльным рогам. Федор по началу вопросительно смотрит, потупив взгляд и вскинув слегка угловатые брови, но после тихо хихикает, прикрывая глаза и мнимо улыбаясь, слегка подставив шею под чудные ангельские ласки, мимолетно убирая волосы за ухо. Им не нужны слова. Ни слог, ни долгая речь, беседа. Оба знают, что эта ночь становиться чем-то новым, когда Федор по своей инициативе перетягивает блондина ангельской внешности на кровать, находясь в лунном свете. Очи почти что дьявола замирают, с легкой нервозностью, рассматривая худощаво-прекрасное тело, с непривычной утонченностью явно не людей, пока васильковые очи горят синей лагуной, напоминая кошачьи, а то и змеинные. Но разве у чего-то земного бывают такие глаза? Бывают ли столь хрупкие на вид тела, что пережили многое? Бывает ли столь бледная кожа с россыпью малых и светлых родинок, что засиживаются на плечах, грудной клетке, левом бедре. Кажется, в прошлой жизни ангела любили не на столько сильно, как его любит Федор. Видимо, держали в «клетке», как и в его прошлом в настоящие время. Но есть ли у ангелов прошлая жизнь? Кто в ней его целовал, сотворяя земные грехи? Кто оставлял россыпь созвездий-родинок? Федор не знает и не стремиться, откидывая эти ужасные мысли, поводя руками по плечам и лопаткам блондина, что набираясь смелости, поднимается к верхним изгибам, выцеловывая линию челюсти и подбородок, тихо мыча, когда его отрывают от хладной кожи и рассплывается в легкой улыбке, когда видит по кошачьи-довольное лицо своего всевышнего, своего возлюбленного, когда музыкальные пальцы нежно оглаживают миловидное лицо, что тянеться за по началу кратким и робким поцелуем. Языки стыкаются, проводя по ряду зубов и деснам, заставляя не дышать, а лишь судорожно вдыхать, держась за друг друга, будто бы это их конец, будто завтра их не будет, будто бы они потонут в земных грехах ранее чем достигнут умиротворения или того самого запретного удовольствия, которое волнами разливается по телу от каждого нового прикосновения и смазаного поцелуя на губах и лице. Федор видит как с каждым вздохом крылья его ангела расправляются, отращивают обрубаные зверским топором перья, распуская и потрушивая увесестым грузом, что как никогда прекрасен, пока холодные пальцы поспешно стягивают одежду и получают в ответ теже действия, прикасаясь к истощенному телу с слегка выпирающими ребрами и впалым животом. Он—бледный, выглядит обезкровленным за свои грехи и отстрадавшим свои поступки. Ангел—бледный, выглядит фарфоровым за свою чистоту души и есть святым за свои мысли. Но оба как никогда грешны, им жарко, душно, оковы мира не дают дышать, но тела пробивают для друг друга нишу, что обоим комфортна, обоих ждет. Их микро мир заполняется стратью и рассколенной лавой, что стекает по нежной и прохладной кожей двух тел, что жмутся друг к другу, пытаясь впитать друг друга и раствориться в друг друге, пока ладони и пальцы спешно знакомятся с телом, а брюнет нависает над своим ангелом, завороженно смотря на то как его губы приобретают алый оттенок, контрастируя с синим отливом лунного света, что больше напоминает лазуритный, будто бы они под толщей воды, а блондин никто иной как морская дева, точнее, юноша, что тянет слегка дрожащие пальцы к излюбленному лицу, вновь завлекая в поцелуй, обнимая за шею и по удобнее устраивая ноги на копчике верхнего, совсем не замечая этого, упиваясь своими грехами и мыслями об чем то грязном, мерзком, развратном. Об том что отравляет его невинность и нетронутостью. Они не помнят кто из них позаботился за ранее об подготовке к этому случаю, скорее всего спиняют на друг друга, но ведь это не важно, пока музыкальные пальцы не грея лубрикант медленно и до ужаса щедяще проникают в блондина, что не может найти своего места в постеле, слегка сгребая под себя одеяло и хватаясь за него руками, пока белоснежные пасма раскинулись под лунным светом, отдавая тем самым синим оттенком. На лице виднеется расцветающий румянец, а истерзаные губы приоткрыты в тяжелом дыхании. Хочется, что б этот момент длился вечность. Момент, когда двое тел сливаются, тихо постанывая, рвано вздыхая и выдыхая имя партнера, усыпая его плечи и шею укусами, засосами, пока спина покрывается легкими и уже излюблеными полосами от пальцев и коротких, но аккуратных ногтей, под ритмичные шлепки и в некоторые моменты грязные словечки. Мысль о том, что твой Бог с тобой, мысль о том что вы одно целое, мысль о том что это слишком прекрасно. Прекрасно абсолютно все: ощущения чужого тела, жар, истома, грешность и удовольствие от сия действия, тихие вздохи обладателя драматической внешности и постанывание ангела. Они тише города, тише воды и травы. Ведь счастье любит тишину, покой. Счастье любит любящих и любимых, а любовь в этот день приходит ко всем слишком неожиданно и парой больно, непонято, резко. Старый телефон предсмертно пиликает, оповещая об сообщении, но обладатель не берет его, тихо упиваясь горем. Его алые очи смотрят в даль, запоминают ландшафт последних секунд. Организм требует больше чем раньше, требует эйфории и истомы, пока начинает гнить и сгнивать, вызывая ужасную боль и страдания. Вот она плата за часы лежания на старом пыльном диване в холодной квартире, что пропахлась йодом. Плата за то, что б ни о чем не думать. Плата за то, что б чувствовать себя относительно живым, счастливым. И ноги ступают к краю, до странности живо беря никому не нужный разгон, пока телефон в кармане продолжает истерически разрываться. Прилив эйфории. Вот она частица души. Частица души Татцухико Шибусавы- смерть, о коей он не думал ранее. А на дисплее в паутинку веднеются последнее, что он должен был видить. Контакт называется по странному. Лишь эмодзи сердца, на автарке парниша с котом и двух цветными волосами: белыми и светло фиолетовыми, он мило улыбается, а рядом виднеются белые пряди какого то человека. —Шибусава, нам нужно поговорить. Я люблю тебя.