Табак

Она видела, как день за днём в Борисе исчезает то, что она в нём полюбила давним осенним днём. Раньше ей было достаточно взглянуть на него, и тёплые воспоминания лились сами: запах нагретых солнцем виноградных гроздей и прелой листвы, низко летающие ласточки. Потрёпанная книга, выглядывающая из кармана его жилета. Когда он наклонился поцеловать её в первый раз, книга упала на жёлтую, изломанную траву, а её мягких губ коснулись другие, сухие и уверенные. Она помнила всё до мелочей, как будто это было вчера, а не пять лет назад. И вместе с тем, от прежнего Бориса мало что осталось. Когда-то она любила его дикие, настойчивые фантазии о богатстве, его преданность делу, разговоры о том, что он, и никто другой, будет решать, куда направить поставки табака, который принесёт ему сказочную роскошь. Ирина не замечала, что уже тогда в его глазах горел озлобленный блеск. Он будто собирался отомстить — миру, семье, людям и богу — за своё нищее детство, за выжившего из ума отца, учителя латинского, что придирался не только к ученикам, но и к собственной семье. Хотел отомстить за бедно обставленную комнатку с облезлой извёсткой и старым шкафом со сломанной дверцей, за вечно уставшую мать, за насмешки одноклассников и односельчан. За то, что башмаки его и братьев изнашивались быстрее, чем у них появлялись деньги купить новые. И это случилось. Фантазии превратились в реальность, мечты — в сотни и сотни купюр, а амбициозный юноша — в разбитого человека, который дрожал, что потеряет обретённую власть и состояние. Но он всё еще не был ни подлым, ни алчным, ни развратным в обычном смысле слова — просто его ожесточила бедность и она же толкнула его на золотую стезю «Никотианы». Или Ирине очень хотелось в это верить. Чувства, что они когда-то испытывали друг к другу, поблекли, истерлись со временем, как старая позолота. Он не любил её. Она была ему нужна, и только, а это совсем не то же самое, что любовь. Он нуждался в её красоте и умении держать себя в обществе — чтобы устраивать ужины с представителями других табачных фирм, нуждался в её присутствии рядом — потому что она была единственным человеком, который остался из его прошлого. Борис не хотел оставаться один, потому что тогда ему виделись лица тех, через кого он перешагнул, чтобы оказаться на вершине. Но он не любил её. Он, как и пять лет назад, любил деньги, любил власть и любил табак. Борис, господин генеральный директор «Никотианы», теперь не засыпал без судорожно прочитанных отчётов, двух стаканов коньяка и без Ирины. Ирина, всё-таки ставшая его женой, не могла спать без капель, которые прописал ей доктор, сказавший, что все недомогания у неё от нервов. Борису в тяжёлых, лихорадочных кошмарах снился трупы двух работников, которые хотели поджечь его склад с табаком, но их — вовремя — подкосили быстрые пули из револьвера хозяина. Ирине снились похороны отца, убитого на забастовке. После многие ей говорили, что если бы её дорогой супруг согласился повысить рабочим ставки хоть на десять процентов, те бы не стали бастовать, а её отец был бы жив. Ирина всё резко отрицала на людях, но лунными вечерами держалась холодными пальцами за виски и дрожала от осознания правды. Она помнила, как в ночь, когда зарыли гроб, в её груди разрасталась ужасная пустота. Рёбра кололо от странной, какой-то фантомной боли. И она — глупая — пошла к Борису, думая, что тот сможет унять эту боль и заполнить чёрную пропасть внутри. Но ей, как наяву, до сих пор виделся белый свет фонаря, и два неестественно лежащих тела на земле, как сбитые собаки, и стоявшие вокруг охранники и, высокий, в накинутом на плечи пальто Борис. Она пришла, чтобы найти какую-то опору, которой ей так не хватало, но столкнулась с новым ужасом, который лишний раз подтверждал правоту людей. Еще два трупа. Еще две человеческие жизни… Тогда Ирина похолодела от ужаса, но взяла себя в руки, как научилась за много лет с ним, и только тревожно скачущие мысли метались в голове. Тогда Ирина поняла, что не любит Бориса, каким он стал, а любит призрак человека, который привиделся ей в праздник винограда пять лет назад. Любит и не может отпустить. В дверь постучали. Ирина вздрогнула и резко обернулась. На пороге стоял Борис. Бледный, осунувшийся, еле стоящий на ногах. Опять пьяный. Уже год он пил каждый вечер, чтобы забыться и избавиться от чего-то, что его тревожило. Стучал он ради какой-то одному ему понятной шутки, потому что на стук нельзя было ответить «да» или «нет», но Ирина не возражала против этой его прихоти: слишком устала, чтобы возражать. Она отвернулась и положила голову на притянутые к груди колени, как сидела до этого. — Ну? — спросил он. Ему не ответили. В комнате было темно, мелькали белые отсветы от фонаря, которые иногда загораживала листва, качающаяся от ветра. — Ладно, — выдохнул Борис сам себе. Звякнула стеклянная затычка графина. Неожиданно для себя самой Ирина вскочила с кровати и, несмотря на полумрак, безошибочно подошла к нему: ещё бы, запах алкоголя мог свалить её с ног. Она вырвала рюмку из его рук и с громким стуком поставила её на стол. Они молчали. Борис нашёл её глаза своими — мутными, тоскливыми, как у побитого пса. Но это длилось не больше секунды, он отвёл взгляд и невозмутимо поднял рюмку, сделал глоток. Ирина опять отняла её, но оставила в ладони. Стекло от тепла его рук нагрелось, а ей было холодно. — Хватит пить, — нарушила тишину она спустя несколько тягучих секунд. — Ты думаешь, я пьян? — Да, и притом безобразно. Не хочу тебя видеть в таком состоянии. Он рассмеялся и с неожиданной нежностью погладил ее по сухим волосам. — Тогда ложись спать. Ты очень устала. — Не надо, не пей сегодня больше. Ирина стояла с поднятой головой и отказывалась отойти. Между рёбер начинала дрожать пустота, как в тот день, но она знала, что не должна позволять ему пить. Даже если только на этот вечер. Даже если он уже порядочно пьян. Можно притвориться, будто она верит в то, что всё не совсем безнадёжно, не совсем потеряно. Борис неопределённо хмыкнул и налил коньяк в новую рюмку. «Потеряно». Ирина отошла как в полусне и медленно легла на диван, свернулась клубочком, потому что иначе её начинало ужасно знобить. Глаза её как-то застекленевше смотрели перед собой. Борис сел рядом и положил ей ладонь на плечо. И снова сделал глоток.