Изъяны

Лань Сичэнь просыпается в темноте: на подушках, что слишком твёрдые, в отличии от тех, на которых настоял его шурин; в комнате, которую не видел десятилетиями, сгоревшую вместе с наследием предков; с воспоминаниями, которых не должно быть, и обманчиво-нежным голосом: Сичэнь-ге, ты ведь поможешь мне в этот раз? Лань Сичэнь чувствует тошноту, когда ему чудятся чужие пальцы, рядом с горлом, он чует знакомо-древесные духи и видит зелёные глаза мужчины, который ненавидит его. Лань Сичэнь не кричит, но очень хочет.

***

Он не может скрыть своих очевидных изъянов, которые яснее солнечного дня. Его дядя трижды подходил к нему за одно только утро, в которое он пришёл далеко неидеально, выбросив в шкаф минимум два лишних слоя из пяти; он почти может потрогать безмолвное беспокойство своего брата, такого молодого и нетронутого скорбью; он может слышать шепотки приглашённых учеников. Как ни странно, его не волновало ничего из этого. Конечно, никто не знает, что он вышел из уединения, спустя тридцать четыре года (и даже этого было мало, если бы не тот, кого он подвёл; тот, кто сломал его; дважды), потому что этого уединения не было. Он всё ещё чувствует холодные пальцы на своей нетронутой шее и слова-слова-слова: ты поможешь мне. Не вопрос, а приказ, потому что для него на самом деле нет иного пути, кроме как искупление. Когда Лань Сичэнь доедает скудный завтрак, оставив много вопросов; он исчезает, оставив свои меч и лобную ленту; оставив семью позади.

***

Сичэнь-ге, ты ведь знаешь, что тебе следует сделать, если у тебя будет такой шанс? — слова преследуют его, как призраки, цепляясь за его измученный разум; карабкаясь по остаткам его здравомыслия, порядочности, светлому имени; он оставил всё это человеку с зелёными глазами и холодными руками, с мягкими словами и надтреснутым смехом, поселившимся в его сердце. Возможно, он сам похож на призрака, когда находит меч среди гробниц, там, где он сказал, тот, что жаждет крови больше, чем половина их сабель. Лабиринты и ловушки, загадки и смерть, он обходит всё с минимум усилий, зная ответы и задумываясь раз или два наступить туда, куда не следует. Его тело молодо и сильно, и это так удручает, когда он думает, какой путь ему придётся пройти вновь, чтобы добраться до седых волос (в прошлый раз, он так и не сумел сделать это, оставаясь таким же несправедливо молодым). Впрочем, если он был прав, этот меч пожмёт его душу за силу, которую он даёт — хорошая сделка для человека с краткой целью и без желания жить.

***

Сичэнь-ге, ты должен сделать это, если не ради меня, то ради даге, ты задолжал нам обоим, — и тихий-тихий смешок в глубине его разума; эти холодные пальцы на его лице, обводят его впалые щёки, острые скулы, заставляют смотреть в зелёные, полубезумные глаза: — ты даже можешь убить «меня», если хочешь; я разрешаю; только сделай то, что я тебе скажу. Он не убьёт его. Нет смысла идти за тем, кто не сделал ничего настолько ужасного, кроме мести за своего брата. Какой смысл ненавидеть того, кто восстановил справедливость? Очень искажённую и жестокую, сметающую всех на своём пути, бросив собирать себя по частям, но… опять же, разве он не заслужил такой участи? Лань Сичэнь стоит там, где небо было красным, а горы мертвенно-чёрными; эти земли ещё не встретили своего любимца и, если он сделает всё правильно, то никогда не встретят; за это может лишь извиниться перед мёртвыми. — Не переживайте, — говорит он жадным духам, рвущим его мантии, — я стану одним из вас. Потому что для одиночной войны ему надо быть тем, кто был сильнее всех на поле боя.

***

Безлунная ночь, когда он забирает жизнь, что имеет смысл для многого, но не тот, кого будут искренне оплакивать. Золото пачкается кровью, когда незнакомые две женщины просыпаются и кричат — его это не волнует, он исчезает до того, как прибегает охрана. Он слышит чужой смех в своей голове, когда Башня Карпа остаётся позади.

***

— Сичэнь-ге, ты не считаешь, что задолжал мне душу? — спрашивает его Не Хуайсан, не юноша, которого он оставил в Облачных Глубинах несколько месяцев назад; не мужчина с сединой и холодными руками; где-то посередине: тот самый, что сказал ему «берегись!», когда позади него стоял Цзинь Гуанъяо. Этот Не Хуайсан улыбается, раскрывая веер, не выглядя настоящим, не выглядя ни призраком, ни человеком. Нечто, порождённое его разумом, когда в нос въедается запах гари, его сяо едва не трескается в бледной руке, а меч покрыт чужой кровью; он видит как Безночный город полон трупов в третий раз. Ненастоящий Не Хуайсан смеётся, разворачивается по кругу, прыгая в крови Вэнь Жоханя и Вэнь Сюйя; так неуместно, так безумно; его глаза неоново-зелёные. — Сичэнь-ге, — фантом падает в его сторону, почти обнимая, смеясь как ребёнок, получивший долгожданный подарок; оно олицетворяет его безумие, когда он слышит этот смех вновь; — спасибо.

(Вы слышали? — шепчут в ночах простые люди, не имеющие отношения к миру заклинателей. — Говорят, демон пришёл за грешными людьми среди почтенных бессмертных; говорят, у него меч, что так часто проливал кровь, что приобрёл красный оттенок; говорят, он всегда ходит в траурно-белом, изящный и недоступный, чудовище, чьё лицо прекрасно; говорят, у него чарующие мелодии от белого сяо, и за ними следуют войны, где мёртвые покидают землю и восстают из неё; говорят, у него грустная улыбка и зелёные глаза; говорят, его зовут Илин Лаоцзу…)