Ты бы любил меня, будь я червём?

— Руи. Эй, Руи. Блондин лежал на кровати рядом со своим дорогим режиссером, легонько пихая его в бок. За окном уже или ещё пока стояла темень, а электронные настольные часы размеренно светили, немного мигая, когда цифра менялась с прошествием минуты. Было крайне рано или до жути поздно, Цукаса не определился. В любом случае, его бессонницу сегодня это не волновало. Камиширо что-то сонно промычал, зевая и протирая глаза. — Хмм? Что-то случилось, Цукаса? Сколько времени... Ох, тебе опять не спится, да? Мм, ну хорошо... — механик собрался с силами и немного лениво приподнялся, чтобы разговаривать было удобнее. Вот сейчас, мягко проведя рукой по чужой макушке, привычно нежно целует куда-то не то в лоб, не то в нос. Пока ещё плохо получается соображать, но нужно успокоить и приласкать, только так они оба могут вернуться к спокойному сну. Ах, сон, милый сон... Но, честно говоря, он был не против пожертвовать такой глупой физической потребностью, чтобы провести ещё немного ценного времени наедине со своей восходящей звездой. Роботов же ночами делал, а Тенма что, хуже каких-то железных безделушек? Нет, безусловно, не безделушек, а очень даже полезных и невероятных изобретений со сложным механизмом и... Кхм, но не в этом суть. — ..ты что-то хотел? Блондин уверенно кивнул, придвигаясь чуть поближе. — Ты бы любил меня, если бы я был червём? Таким длинным и склизким... Послышался тихий смешок. — Ой-а, к чему такие вопросы? Неужели мой невероятно серьезный и ответственный мальчик вдруг опустился до дурачества, хмм? – златоглазый расплылся в привычной кошачьей улыбке. — Так любил бы или нет? Ответь. И даже в этом серьезный, Руи не мог перестать удивляться, каким же иногда нежным и глупым, но твёрдым и уверенным может быть этот солнечный парень. — Ну ладно, ладно. Если бы ты стал червём, я бы стал червем вместе с тобой, что думаешь? Или нашёл бы способ вновь предать тебе человеческую форму, чтобы нам было проще контактировать друг с другом, привязанность развивается лучше при прямом и понятном двум сторонам взаимодействии, хотя, если ты станешь червяком с твоим мозгом, достаточно будет придумать, как дать тебе возможность говорить.. — и тут на сонную голову он наконец разгадал суть вопроса, мягко вздохнул и поменял вектор размышлений, —... Ты ведь знаешь, я бы любил тебя вне зависимости от того, насколько ты высок и прекрасен в чужих или своих собственных глазах. Я люблю тебя любым, и самым красивым и величественным, и самым вредным и надоедливым. До сих пор так страшно? Ох, глупышка. Он вновь чуть притянул его к себе, заботливо и лениво целуя в макушку. Блондин, кажется, был удовлетворен таким ответом, и, хоть из-за последнего слова немного надулся, придвинулся, уткнувшись в чужую грудь. На самом деле он почти никогда на него не обижался. Скорее просто по-детски играл, строя из себя обиженку, чтобы нежные руки пожалели и приласкали, когда этого очень хочется. И каждый такой раз не оставался незамеченным – Руи всегда был до мурашек внимательным. — Я не глупый. Вообще-то, это было очень важно. Режиссер мягко положил руку на его затылок, начиная гладить и трепать чужие волосы, залезая в них до самых корней, пока парень прикрыл глаза, прижавшись как-то даже отчаянно близко, но спокойно. Какой же он всё-таки маленький, милый и уязвимый, такой Цукаса казался ему ценнее всего на свете, настоящий и расслабленный, а самое главное – доверчивый. Доверие то было таким чистым и искренним, таким важным и особенным, что он поклялся себе никогда не подвести его. Тенма всегда был для него чем-то будто неземным, таким необычным и спонтанным, сияющим, словно самая настоящая звездочка, при том таким же неуловимым и загадочным, отчаянным и пылким, что страшно хотелось поиграть с огнём, да и обжигаться было только в забаву. – Ну хорошо, хорошо. Я больше не буду так говорить. Ты самая умная и яркая сияющая звездочка в ночном небе моей жизни, Цукаса-кун. Я безмерно люблю и ценю тебя, так что беру на себя обязанность делать всё, чтобы ты чувствовал это как можно чаще. Ты такой смелый, уникальный и совершенно особенный, я никогда не встречал никого, кто смог бы с тобой сравниться. Жизнь без тебя в дальнейшем кажется самой глупой историей за всю мою режиссерскую карьеру. Я нуждаюсь в твоём тепле и свете рядом со мной так отчаянно, ах, мог бы я передать тебе хоть крупицу своих чувств к тебе, чтобы ты понял!.. – Ну всё, всё, хватит! .. – от того, как сладко и нежно Руи мурлыкал комплименты, при том до смешного наигрывая, рдели уши, так что он категорично чуть отодвинулся от него, чтобы не дать понять, насколько же вся эта лесть приятна. От прежней "обиды" не осталось и следа, теперь он выглядел совсем довольным и румяным, хоть и немного смущенным, а брови всё равно уверенно сводил вместе. Камиширо просто ужасен. Слишком хорошо его понимает и слишком желанно ласкает и словом, и делом. Так страшно бесит, что хочется расцеловать всё лицо и залезть прямо под кожу, –...лучше просто поцелуй меня, ладно? Хитрая улыбка до ушей в ответ на эти слова явно не внушала доверия. Опять будет играть. – Поцеловать? Хихи, но я же уже целовал тебя, помнишь? В лоб, в нос, в щеки, куда ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя? Руи невероятно нравилось видеть чужое возмущённое смущение, Цукаса всегда казался ему невероятно милым в эти моменты, он сам не мог объяснить, почему именно. Ему всегда было слишком стыдно сказать, чего хочет, вслух, даже если это что-то максимально невинное и простое, и потому он всегда выглядел таким надутым и немного нервным. Теперь сохмурился ещё сильнее, насколько это только было возможно. – Руи, ты ведь прекрасно знаешь, о чем я прошу, хватит дурачиться! – Понятия не имею, о чем ты, Цукаса?~. Разве так сложно сказать и объяснить мне, бедному глупому юноше, м? – Руи! Если я прошу просто поцеловать меня, не куда-то, а просто, ты прекрасно знаешь, что это значит! – Цукаса очень выразительно смотрел ему прямо в глаза, стараясь не думать о том, какое красное у него сейчас лицо. Хорошо, что в темноте не так заметно. Но у Руи небось не только улыбка кошачья, но и зрение. – И что же? – Камиширо только лишь наслаждался тем зрелищем, что смог небезучастно наблюдать, совершенно откровенно наигрывая свое полное недоумение. Невероятно забавно. – Ты самый настоящий идиот. Блондин будто немного раздражённо, но нежно притянул эту довольную мордашку к себе, грубовато, но уверенно целуя чужие губы. Руи, довольный своим достижением, был готов мурчать от восторга, нежно и мягко  отвечая, и было так невероятно сладко, что всё в душе начинало трепетать. Поцелуи с Цукасой всегда были такими, что от восхищения долго не получалось перевести дух. Оба не хотели быстро отлепляться. Камиширо продолжал забираться в чужие волосы руками, перебирая и будто немного хватаясь за них, чтобы точно знать, что его дорогой партнёр здесь, не сбежит и не растворится. Тенма тоже кое-как обплел руками чужую шею, стараясь быть как можно ближе, будто уже успел соскучиться по любимому за тот час, что они лежали не в обнимку. Этот момент, этот поцелуй ощущался словно тягучий жидкий шоколад, такой нежный и невероятно вкусный, тянущийся так долго, так развязно, но даже при этом так невинно и тепло, выражая не какой-то спонтанный порыв страсти, а самые что ни на есть чистые и искренние чувства, вложенные в каждое соприкосновение с чужой кожей. Когда воздуха стало мало и они отлепились, оба тяжело дышали, а щеки одинаково горели. Смотря прямо друг другу в глаза, они будто видели там целый мир, целую вселенную, в которую так и хочется шагнуть, чтобы непременно утонуть и пропасть. Оба ощущали такую сильную, трепещущую и нескончаемую, всепоглощающую любовь, что хотелось просто разорваться от переполняющих эмоций, кричать на каждой улице и каждому прохожему, рассказать луне, небу, солнцу, всему миру о том, что любят, любят одного единственного человека на всей земле, сильнее всего, что только можно было бы придумать даже в сказках, сильнее чем любят жить и сильнее чем не хотят взрослеть, и будто всего остального просто не существует, и никакие беды и печали им не страшны, пока они здесь, вместе, пока есть друг у друга, пока могут смотреть в эти бездонные глаза и видеть в них смысл жизни и ответы на все волнующие вопросы, ведь друг с другом теплее всего, ведь только так они наконец возвращаются домой, домой, где их никогда не назовут странными и никогда не оставят одних в пустой квартире, где больше никогда не придётся закрываться в себе и, чувствуя, как горечь разливается по телу изнутри, пытаться подавить это в одиночку, находя способы убежать от страха и волнения, когда они уже наступают на пятки. Они могут быть собой сейчас, и они могут быть рядом с таким же искренним человеком, даже будучи совершенно разными, деля эмоции на двоих. А это, наверное, самый ценный и невероятный покой для них. – Но именно поэтому я и люблю тебя, Руи! И ни одна твоя выходка не заставит меня изменить моим чувствам к тебе, ха-ха-ха! Я ведь сам говорил, что приму любую твою странность, насколько бы безумной она ни была, а настоящие звезды держат свои обещания! Он победно и чуть горделиво улыбнулся, приподнимая голову, а после не сдержался и крепко чмокнул Камиширо в нос, от чего тот тотчас же захихикал, смущаясь и отводя взгляд, но только лишь на секунду. – Так значит, моя звезда просто нуждалась в капельке нежности перед сном? Цукаса сделался чуть серьёзнее и кивнул, убирая волосы с лица, чуть опустив глаза. –Я привык обнимать тебя во сне, и очень люблю, когда ты тоже обнимаешь меня, но сегодня ты отвернулся, пока спал. Я проснулся и мне стало... немного неспокойно. Мы можем снова лечь в обнимку? Так я... Засыпаю лучше всего, и меня совсем ничего не тревожит. Руи с нежностью провел по мягкой светлой щеке, заставляя Цукасу вновь посмотреть на него. – Ты ещё спрашиваешь? Фу-фу, конечно, если тебе это нужно. К тому же, так мои руки меньше мёрзнут, знаешь, ты очень тёплый. С этими словами он постарался поудобнее прижать свое маленькое сокровище к себе, на что тот лишь прикрыл глаза и широко улыбнулся, так же устраиваясь поудобнее, чтобы ничего точно не затекло. Да и если затечет, ничего страшного, он может немного потерпеть, ради такого момента. Через пару минут комнату вновь наполняло лишь тихое сопение.