Религия

Не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты будешь жить, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог — моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою. Книга Руфь, 1:16–17

1

      У Аллилуйи были красивые каштановые кудри ниже подбородка, сколько он себя помнил. Иногда они повисали сальными тонкими прядками вдоль лица, если он не хотел мыть голову, а иногда ложились расслабленными завитками, мягкими, как с картин Боттичелли. Он часто забирал их в хвост, хвост становился год от года всё длиннее. Аллилуйя был весь коричневым, будто высеченным из бидасарского мрамора. И кожа, и волосы, и глаза — всё одного цвета. Казалось, что он так изжарился под знойным солнцем Айдахо. Но сейчас он не в Айдахо. Он приехал в Лос-Анджелес, на арену Форум, не для того, чтобы таскаться со своими патлами в толпе.       В семь часов Рут Энгель давала концерт. Играла группа «Эклиптика». Билет у Аллилуйи был на руках ещё месяц назад, с самого старта продаж. Сердце колотилось как чокнутое. Он боялся, что не сумеет попасть на концерт и не посмотрит вблизи в её лицо. Но он здесь, в Лос-Анджелесе, он всё успел, он смог. И когда она пройдёт мимо него, восемнадцать тысяч фанатов прекратят существовать. Рут будет только для него, а он — только для Рут.       До начала концерта — два часа.       Аллилуйя был в ванной комнате отеля «Сильвербокс», три звезды, и взял в руки опасную бритву. Он подумал, это правильно — начисто выбриться перед тем, как начать новую жизнь. Он собирался переродиться сегодня. И это было правильно тоже.       Он начал с макушки, но перед этим посмотрел на своё отражение в маленьком зеркале над раковиной, очень долго и очень внимательно. Его коричневые обветренные губы малость скривились. Он занёс зеркалящее начищенное лезвие над головой, потом опустил его на кудри и снял первый завиток. Он остался в пальцах. В сердце сначала что-то защемило, потом стало легко. Дальше дело пошло быстрее.       Аллилуйя брился и думал.       Одно дело — наблюдать за ней издали, украдкой, как вор. Другое — прийти в её обитель, встать там, внизу, у её ног, и молча любоваться своим кумиром, моля, чтобы она снизошла и просто коснулась его хотя бы взглядом. Это был прощальный тур перед перерывом в долгие полтора года. Полтора! Года! Аллилуйя заплакал, когда об этом узнал. Когда-то давно Рут Энгель спасла ему жизнь, а теперь надолго покидала его. Это было неправильно. Так он подумал. И снова снял волосы лезвием бритвы.       Очень скоро на полу у его босых ног лежала целая шапка кудрей, а он смотрел на себя в зеркало и удивлялся, как вышло, что прежде спрятанные под столькими отвлекающими деталями, мягкие черты проявились и заострились. И его лицо стало лицом хищника.       Он не состриг ни прядки за тридцать четыре года, а теперь обрился налысо. Его взгляд обрёл яркую выразительность. Карие тёплые глаза сливались с кожей, взгляд терялся. Лысина вызывающе блестела, привлекала внимание, сделала его меченым, грубым — и он протёр мокрым полотенцем плечи и повернулся вбок. Ему казалось, что даже тело его теперь выглядело внушительнее прежнего. И ещё он знал, что его лица толком не заметят, не запомнят. Это ему и было нужно.       Прежде незаметный, теперь Аллилуйя внушал тревогу.

2

      На арене толпа кричала восемнадцатью тысячами голосов. Люди трубили и скандировали имя той, ради кого приехали даже из других городов, и перебирали вслух песни, которая она будет исполнять. «Раз-два-выстрел», «Чёртов Джонни-бой», «Дай мне умереть», «Мисс Ничто», «Пойди в ад». Аллилуйе было всё равно, что слушать, но, если бы его просили, он хотел бы «Небеса знают», потому что Рут пела это хриплым меццо-сопрано будто для него. Он не то чтобы очень любил пост-гранж или альтернативный рок, и не то чтобы когда-то по кому-то так сильно фанател. Но он вставал и ложился с мыслью о Рут, и знал, что однажды она тоже будет вставать и ложиться с мыслью о нём. Он не просто фанат. Он её судьба. Без вариантов.       В нём это жило святой уверенностью, какую он обретал только в церкви, когда становился певчим в хоровой ряд антифонной мелодики петь псалмы. Он и сейчас вошёл в толпу, как в храм, и протолкался сорок минут до начала богослужения. На разогреве были неплохие группы, но Аллилуйя был слишком возбуждён и нервничал. Он нацепил на свою лысую башку простую чёрную бейсболку. Пришёл в большущей джинсовой куртке, в нательной белой майке под ней и чёрной рубашке поверх. Ему было душно, он сунул руки в карманы свободных серых джинсов. Сняв куртку, повязал её на бёдра. Бейсболка роняла тень на его широкоскулое лицо с курносым носом. Аллилуйя был в чистилище и всё не мог дождаться ангела, который спас бы его из тьмы и редких софитных вспышек. Он подождал одну песню, другую, третью. По широкой мускулистой спине между лопаток стекала капелька пота. Он её чувствовал кожей и весь дрожал, как от лихорадки, так, что под рубашкой в мучительной агонии сокращались грудные мышцы. Аллилуйя закрыл глаза и зашептал:       — Пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйста. Явись.       Сердце билось так медленно, что ему показалось — в глазах всё мутно. Какое-то время он просто плавал во мраке и думал, что всё было зря. И долгая дорога, и прощание с Айдахо, и лысая башка. А потом грянула музыка.       Барабаны забили в знакомом бите. Райд вёл ритм, как поводырь слепца. Зал погас, люди замерли. Сверху их было море, у сцены они шевелились, как прибой. А потом на сцену хлынул свет, и когда появилась Она, толпа взревела и подалась вперёд. На Аллилуйю так налегли сзади, что он застонал и поддался. Его грудью притёрли к какой-то насмерть перепуганной девушке. Подружки рядом с ней начали кричать, что это нормально, и сейчас все успокоятся. Но Рут появилась на сцене, и все начали вопить.       Какое там спокойствие.

Дай мне умереть на тебе,

Дай под тобой воскреснуть.

Бери меня, пока дышу и на этот мир смотрю со злостью…

      Аллилуйя застыл, задрав подбородок вверх. Он смотрел на её фигуру. Она была в белой бархатной накидке, скреплённой на плечах сверкающей цепочкой. Белые мелкие косички водопадом стекали по спине и груди. Рут открыла чёрную бездну рта, губы у неё были черничными; за спиной на огромных экранах показывали её лицо крупным планом. Затем его пересекла вспышка фиолетовой молнии.

Заставь меня. Я смерти возжелала.

Порви мне вены и сломай мне кости.

Мне вечность отвели, но я хочу в могилу…

      Низкими грудными нотами она плевалась, как огнём, в зал. Бледное бесстрастное лицо и холодный взгляд были Аллилуйе так знакомы. Он знал каждую её черту, каждое движение губ и поволоку серых глаз. Всё его тело охватила сильная дрожь. Он сжал кулаки и опустил руки вдоль бёдер, испуганно глядя из-под козырька бейсболки на ангела.       Как и положено ангелу, она парила над ним. Как и положено ангелу, манифест её яростной свободы слетал с губ идеальным тембром. Аллилуйя хотел целовать её горло и положить на него ладонь, когда она будет петь, чтобы оно вибрировало под кожей. Она перевела взгляд с одной части безликой сверкающей толпы на другую. Огромный Форум пылал холодными огнями экранов и вспышек у её ног, и она распахнула свою накидку, шагнула из неё, оказавшись в своих сияющих серебряных доспехах.       Аллилуйя почувствовал, что у него в глотке стало сухо. Корсет заковал тело Рут в броню, поднял небольшие груди, присыпанные блеском; белая юбка с высокими разрезами до идеальных бёдер развевалась от искусственного ветра. Ноги до бёдер обхватывали серебряные гладкие ботфорты. Рут неистовствовала и пела в микрофон-наушник, а Аллилуйе казалось — ему в сердце:

Закат без тебя — тюрьма. Я сброшу оковы и в небо взлечу.

Бери меня, бери, иначе всё, что ты любишь, сгорит на свету.

Выпей меня. Вкуси мою душу.

      Я это хочу. Пойми, ты мне нужен.

      Мир вокруг него пылал белыми огнями, поднятыми в пальцах таких же, как он, фанатов. Нет, не таких же. Они — море, он — не его часть. Они пришли на концерт немыми, безгласыми тенями, и только она могла здесь говорить. Аллилуйя коснулся ладонью своей груди и оставил её там. У него болело под кожей, он хотел увидеть Рут — и увидел. Она была от него в двадцати футах, не больше. Но он всё ещё не мог подойти к ней и коснуться. Это было больно.

Бери меня, бери меня, бери.

В твоих глазах — тот свет в конце тоннеля.

Я изнываю от своей любви…

      В толпе было так тесно, и люди смотрели только на неё… но они давили своими телами, напирали, уволакивали его прибоем ближе к сцене и оттаскивали дальше. Дышать было трудно. Аллилуйю душили слёзы; слова его Рут были обезболом на свежие раны. Кто-то прижался к нему спереди, какая-то девушка. Она стояла спиной к Аллилуйе и тоже поддавалась ритму толпы, движущейся вместе с песней Рут. И он понял, когда она случайно потёрлась о него задницей и упала спиной ему на грудь, что никогда не был так сильно возбуждён. Её оттащили в сторону. Он вперился глазами в Рут.       Кто-то коснулся его плеча, кто-то ненароком мазнул по бедру. У него темнело в глазах. В зале было слишком душно. Над человеческой тьмой, над многоглавой толпой Рут Энгель раскинула руки. Аллилуйе казалось, она пела только ему. Звала только его. Молила забрать её с собой, убить и воскресить.       Аллилуйя знал, что никто бы этого не заметил в такой толкучке и темноте. Под своей широкой рубашкой он спрятал руку и сунул её за пояс джинсов. Член уже давно стоял. Рут хрипло выдохнула:

Да, мой хороший. Люби меня долго.

Зажги во мне свет… ты мой дьявол и Бог.

Юный месяц восходит, сожги мою душу…

      Аллилуйя сделал несколько коротких, быстрых фрикций. Он смотрел в лицо Рут и знал, что очень скоро будет целовать эти губы.       Да, детка. Сожги меня до конца.       Он громко застонал. Никто в толпе даже не посмотрел на него. В экстазе и восторге, они переживали каждый свой оргазм. Высокий здоровяк в бейсболке их совсем не волновал. Аллилуйя стиснул член в ладони, чувствую кожей каждую выпуклую вену, перевившую ствол. Он смотрел на Рут, сверкавшую в софитах, когда кончил в бельё, обмяк и измученно прикрыл глаза. Он тяжело, устало дышал. Давно, очень давно он не чувствовал ничего подобного.       Медленно вытерев о джинсы липкую руку, вместе с холодком, бегущим по телу после накатившего удовольствия, к нему пришло понимание.       Он влюбился. И готовился стать для Рут тем же, чем была она для него.       Религией.