Часть 1
14 февраля 2023 г., 19:58
«Не ходи в эти горы.» — о, сколько раз она повторяла мне это. А я лишь смеялся, снова пустившись вперед, не зная ещё, что я увижу в конце этого дня.
Что же… Сейчас, вынужден признать, мама была права. Но каким же сладким было тогда заблуждение в том, что я знаю всё лучше всех на свете, что я — один, и секреты этих гор — только для меня… Я испытал бы это снова, ещё не один раз, пусть даже зная, к каким результатам это приведёт.
— Не ходите в эти горы, — я почти в точности повторяю слова своей матери, хотя сейчас я просто вспоминаю события давних дней, будто переворачивая высохшие и истончившиеся страницы пергаментно-жёлтой бумаги моей памяти. Это, к сожалению, единственное, что мне сейчас остается сделать…»
Мысли оборвались в самый странный, неожиданный и, откровенно говоря, неудобный момент. Охотнику, распластавшемуся на постепенно краснеющем снегу, оставалось только закрыть глаза и отправиться по дороге Сна в вечный путь, туда, где он будет счастлив, но…
Замершую над ним на несколько секунд тень он узнал мгновенно.
***
— Не ходи в эти горы, — с неодобрением покачала головой мать. Юноша закатил глаза. — Что может со мной случиться, матушка? — улыбнулся он, забрасывая за спину тяжелый колчан со стрелами, — Неужели я не самый лучший охотник на много лиг вокруг, матушка? Или удача моя давно не вошла в присловицы? — Ты мог бы охотиться где нибудь ещё. На что дались тебе мёртвые каменные глыбы, когда нас всегда берегла живая зелень древесной кроны? Лес кормит и поит нас, не отворачивайся от него, Эмер. Он беззвучно смеётся, наклоняясь, чтобы натянуть на ногу длинный сапог. Мать глядит с укоризной, но качает головой, с тяжёлым сердцем отпуская сына. Она сама такая, упрямая. Знает, что не удержит молодого, с самой горячей кровью, сильного, будто оленя, юношу дома. На белом, едва только выпавшем снегу остаются глубокие следы, пока он поднимается к скалам. Где-то в перевалах свистит жуткий ветер, не давая чуткому слуху охотника уловить даже цокота копыт неосторожной дичи. Нет, даже прижавшись ухом к обвеваемой всеми ветрами скальной тропе и зажмурившись от невыносимого, обжигающего холода, Эмер не слышит обычного дробного стука копыт. Охота неудачна, день для неё выбран верно проклятый всеми богами. Вот, верно, почему юноше слышались недобрые голоса в скрипе голых ветвей. Быть может, мать попросила, боясь за сына, запутать следы, увести дичь, не дать забраться в обиталище опасных божеств.? Эмер стискивает зубы и уже готовится подняться, чтобы повернуть обратно, домой, как вдруг замирает. Сомнений нет, он только что услышал лёгкие, будто кто-то бежит по горным склонам, шаги. И ещё, ещё один! Невесомо, будто олениха, но не слышно цокота копыт. Да и ударов вроде слышится намного меньше, чем должно быть. Меньше ровно вдвое. «Нет,» — понимает вдруг Эмер, — «это бежит не зверь.» Ребёнок, только босой ребёнок, которому неоткуда здесь взяться в разгаре февраля, может так легко и неслышно лететь по тропинкам перевалов. Напряжённое тело и сознание, сжатое как у замершей перед прыжком змеи, убаюкивает свист ветра и дробный звук быстрых шагов. И юноше кажется, что он готов закрыть глаза и пролежать так целую вечность, уснув среди всё усиливающейся, смертельно опасной в горах метели. Если бы не смех. Он слышится напевной мелодией, пришедшей в эти края вместе с сумасшедшим колдуном. Он пел её, когда шёл по деревне в поисках крова, и юноша, тогда ещё любопытный большеглазый мальчишка, запоминал её наизусть. Что ж, чародея следовало поблагодарить. Звенящий словно сотни серебряных колокольчиков и многократно усиленный свободно гуляющим в узких ущельях эхом этот незнакомо-знакомый смех спасает охотнику жизнь. А она останавливается, переходит на шаг и становится всё чётче и ближе, плавно танцуя, очаровывая одним своим вздохом. Её силуэт, будто сотканный из утреннего тумана и снегов, кружащих возле неё так покорно, будто она — сама богиня зимы, слепит чистейшей белизной и болезненой худобой неотрывно глядящего на неё охотника. Колышутся только на стремительно утихающем ветру чёрные пряди длинных тяжёлых волос, рассыпавшихся плащом по острым хрупким плечам. — Ты звал меня, ты искал меня! — протягивает дева гор к юноше к юноше тонкие длинные руки. И звон её голоса приковывает не смеющего тронуться с места Эмера к себе прочнее любых цепей. Она прекрасная, эта дева гор, как рассвет и, словно горный хрусталь, звенящая. Она танцует, каждый миг рискуя оступиться и упасть на острые камни дороги ущелья, разбившись на сотни и тысячи таких же, как её смех, тонких осколков, но силы выше надежды и мольбы, веры и жара живого сердца берегут её. Она кружится совсем рядом, улыбаясь, рассыпая вокруг себя отчётливо слышимый в застывшем воздухе смех похожий на голоса сотен и тысяч чудесных серебрянных колокольчиков, слившихся в один голос — её. — Иди, храбрый охотник, иди, покуда достанет сил! — шепчет шорохом позёмки она и уносится в горы быстрая, будто звонкая стрела под мелодичный напев тетивы, — Иди скорее от гор, возвращайся домой! И Эмер идёт. И возвращается домой, когда на небе начинают проглядывать первые звёзды.***
Охотник непривычно задумчив, он забрасывает в угол любовно сшитый колчан с прямыми, чудесными стрелами, расправляет, освобождая от тетивы деревянные плечи, лук. И всё время светлые глаза смотрят на сверкающие белизной снежные шапки, венчающие вершины гор. Он не старается забыть прекрасное видение, он понимает, что грезит только ею. Мать беспокоится, всё старается узнать, что же так взволновало Эмера. А тот только качает головой да напевает себе под нос полустёршуюся из памяти мелодию. «О, а её смех… Будто тысячи серебряных колокольчиков всколыхнул ветер… Хоть за секунду, в которую я мог слышать этот чудный голос, я отдал бы, не задумываясь, жизнь!» — однажды понимает юноша. И тут же думает, — «Верно, это люди зовут любовью…» На исходе недели охотник выходит в лес. С любопытством читает следы, прислушивается к щебету просыпающихся птиц. И слышит, будто скрип ветвей над его головой перестаёт быть непонятным и страшным: древние голоса приободряют юношу, с грустью шепчут ему слова удачи, рассказывают старинные сказки, пронесённые из глубин веков. Здесь и тихие переливы услышанных когда-то от восточных странников старинных песен о волшебных цветах, и южнве грозы, и стук молоточков о маленькие наковаленки сливаются воедино, в дорогу, ведущую к мечтам. Только юноша оборачивается, не со зла прогоняя наваждение. Стуком забившегося в три раза быстрее сердца, грохотом крови в ушах задавая ритм бега. Он слышит подступающую метель и несётся молодым оленем к единственной тропинке в горы. — Я тебя не люблю! Не люблю, но не могу жить без тебя! — понимает он и кричит об этом, не задумываясь о лавинах и сорванном дыхании, — Ещё не люблю. Но я влюблён в тебя… Дева гор смеётся, зачаровывает Эмера мелькает невидимой тенью в паре шагов, взмётывает стаей воронов шторм чёрных локонов. Оглушающе звенят серебряные язычки, надрывющиеся в бешеном танце, не поспевающие за ними, будто сошедшими с ума, свободными, забывшими о любой опасности. — Я отпускаю тебя… — шепчет она спустя долгие года, показавшиеся веками умирающему охотнику с застывшей тоской в светлых глазах. Тоской по ней, бессмертной красавице, божеству опасных перевалов и зимних ветров, — Пусть твоё сердце будет спокойно, когда ледогривые кони унесут тебя по дороге Сна ко мне другой, той, в которую ты влюблён и которую видишь перед собой. Я отпускаю тебя. И целует его холодными белыми губами в лоб, закрывая поблекшие глаза, убирая потяжелевшую голову с укрытых волосами колен. Теперь эхо звона серебряных колокольчиков отпоёт его душу, а мягкий снег укроет тело до весны. Дева гор смеётся и танцует. Ветер кружит вокруг неё.
