О выпивке

В этот раз с берега Бэй Доу притаскивает его с берега как кота подгулявшего — за шкирку. Прежде чем затолкать в каюту, смотрит как он на палубе долго и неловко отмывает соленой водой лицо. Ронин пьян как бревно — и в драке скула рассажена. — Вот точно из-за какой-нибудь ладной девчонки с парой красивых грудок, — хохочет она, локтем толкая его в бок. — Что я вас сопляков не знаю что ли! Покачнувшись на нетвердых еще ногах, Кадзуха церемонным жестом прижимает к груди руку. Красивое, удивительно тонкое для грубоватых мореходов лицо освещает улыбка. — Мое сердце принадлежит только вам, капитан. Винищем от него еще изрядно разит — поэтому Бэй Доу лишь смеется снова, громко и беззаботно. Звонко хлопает его по спине тяжелой рукой. За долгую жизнь самой не раз случалось с размаху и перебирать, и признаваться в любви тем, кто признаний этих совсем не стоил. — Я люблю тебя, — повторяет Кадзуха очень серьезно и внятно, почти по слогам вычеканивая заплетающимся языком. — Не делай вид что не слышишь. Сердце ее как-то странно замирает, точно как в мгновение перед тем как опасные рифы покажутся в водах по борту. — Я ж тоже вас всех люблю, дурашка, — промедлив почти незаметную долю мгновения, по-медвежьи сгребает она его в объятия, не особо заботясь что его раскрасневшееся лицо тонет прямо в ложбинке между ее грудей. — Хоть вы и изрядные раздолбаи, и боль моя головная. За небрежностью удобно прятать охватившее ее вдруг смущение. Огрубевшей от канатов и соли, мозолистой рукой Кадзуха вдруг сжимает ее запястье с такой неожиданной силой, которая даже ей, Владычице морей и Убийце Хай Шаня могла бы причинить боль. Если бы прикосновение не было в то же время удивительно нежным. — Не так, — упрямо, от выпивки шало мотает он головой. — Я люблю тебя совсем не так. Шнурок, которым он стягивает обычно волосы, распустился небрежно, и теперь они обрамляют его лицо, пепельно-светлые, удивительно мягкие — она точно знает какие, потому что не раз небрежно трепала его по макушке ладонью. Теперь его роста достаточно чтобы глаза в глаза смотреть, а она почему-то уже не может так легко этих светлых волос коснуться. Кадзуха смотрит на нее прямо, не отводя взгляда — а вот она, в жизни ни перед кем не пасовавшая, не умеющая отступать, покачнулась, и ладони, горячие, грубые сжимают ее щеки. — Кадзу… — выдыхает она возмущенно, а потом он целует ее — по-настоящему, губы в губы, так жадно, настойчиво, искренне как бывает только в первый — или последний раз, и храбрая, грозная Бэй Доу как девчонка давится его именем, захлебывается поцелуем словно в самом центре смерча, не знает руки, взмокшие, такие же огрубелые, некрасивые, куда девать. Посмеявшись незло, оттолкнуть, одарить оплеухой за пьяную дерзость? Или… На его губах морская соль и солнечное одуванчиковое вино, пьянящий, жаркий коктейль, от которого колени у нее, несгибаемой, крепкой, вдруг мягчеют, и приходится против воли ухватиться за его худощавые плечи, чтобы устоять. — Я тебя люблю, — повторяет он очень спокойно и просто. — Не дури, ветерок! — хрипло шепчет Бэй Доу, поворачивая лицо так, чтобы лучше видеть его единственным глазом. — Ты же сопляк еще совсем. Мальчишка. Тебе бы другое… Другую. Нежную. Ласковую. Такую чтобы холить и нежить, хранить письма и локон у сердца, привозить в родной порт подарки, возвращаясь из самых далеких и заманчивых мест. Такая ему нужна, чтоб от одного взгляда слова сами в стихи слагались. А не просоленная, выдубленная морем и ветром акула, в которой ни тонкости душевной, ни нежности давно уже не осталось. Ну и что же, если без него и Алькор незаметно стал не Алькор, и втайне она будет скучать и по замудреным, певучим стихам, и по мягкому голосу. По тонкому, иной раз пугающему чутью, с которым и каких-то особых слов говорить не надо. Он ведь ее словно шторм чувствует. Знает. Грубовато Бэй Доу встряхивает его за плечи чтобы выбить из распаленной возрастом и вином башки дурь с избытком, но как плохо не держался бы на ногах, Кадзуха лишь смеется и вдруг прижимает ее к стене каюты, так легко подхватив за бедра словно она невесомая. — Ты мое солнце, — тихо смеется он, покрывая поцелуями ее плечи, шею, щедро открытые вырезом смуглые груди с такой наглостью, как должно быть, никогда не посмел бы трезвым. — Мой шторм. Мое сердце. На суше и в море — единственный дом, куда я всегда вернусь. Глупости и нежности, много глупостей и много нежности, от которой она вздрагивает и плавится как глупая, охочая до сладких слов малолетка, крепко жмурит глаз, запрокинув голову куда-то к небу, сейчас невидному за дощатым потолком. Ее тело отзывается ему слишком легко, слишком, слишком охотно. Слишком хорошо он чувствует ее, слишком знает ее грозу. — Дай мне шанс, — просит ее Кадзуха, поднимая на нее взгляд, очарованный, пьяный, совершенно влюбленный. — Дай нам шанс. Или скажи что совсем ничего ко мне не чувствуешь. Скажи, что не хочешь больше, чтобы я к тебе прикасался, и, клянусь, я никогда больше не потревожу твой покой. Удивительно острым для пьяного взглядом темно-вишневых глаз он касается ее щек, загорелой шеи, застывает на торопливом, заполошном биении пульса. Словно отмечает каждое, даже самое незначительное изменение в ней — как она смотрит, чуть повернув голову чтобы лучше поймать его в фокус единственного глаза, как облизывает влажные губы, как быстро и часто поднимается и опускается пышная грудь как после долгого боя. И внезапно едва заметно, мягко улыбается. — Но мы оба все равно будем знать, что это ложь. Кровь прибоем ударяет ей в голову, заставляя рычать сквозь зубы от злости, потому что как и все Бэй Доу отнюдь не чужда хитростей и обмана — если дело идет о портовых службах Цисин, конечно, но лгать самой себе ей до отвращения ненавистно. Слишком сложно для той, кто всегда просто берет то, что хочет. Бэй Доу терпеть не может, когда в жизни все сложно, и в конце концов, раньше нырнешь — раньше вынырнешь. Если не захлебнешься только, не утонешь в штормах с головой. — Навязался же ты на мою голову, ветерок, — запускает она обе руки ему в волосы, крепче обхватывает за бедра ногами. Бросается в страсть не глядя как в самое око бури, сама впивается в его обветренные, шершавые губы так грубо, жадно, что это почти больно, наверное, но Кадзуха лишь смеется и слегка пошатывается, крепче сжимая ее в руках. Его губы на вкус — вино и морская соль, а мягкие волосы пахнут сухой осенней листвой, и это делает ее дикой, сумасшедшей и без выпивки пьяной тоже. Они пересчитывают ее спиной все стены в небольшой каюте, которую он делит с Лю Ши, что-то роняют со стола — кажется, чернила растекаются по обрывкам черновиков и дощатому полу. Путаются в тряпках, прежде чем упасть на его узкую постель, и он прижимает ее к постели, заставляя стонать и вспыхивать от одних прикосновений, а потом вдруг тяжело роняет голову на ее грудь. Тяжесть его тела на ней становится негибкой, неотзывчивой. И Бэй Доу вдруг смеется, понимая — уснул. Прямо на ней — уснул. Ну дела… Хотя если вспомнить, в ее жизни еще и чуднее бывало. Прежде чем уйти до того как из города вернется сосед по каюте, она укрывает его одеялом бережно и зачем-то касается губами ярких, еще влажных губ. От Кадзухи пахнет солью, вином и чуть-чуть ей самой, и почему, почему рядом с ним ей становится так легко, так спокойно… Глупый мальчишка, завтра он уже и не вспомнит своих пьяных признаний. И к лучшему. Пусть. Только внутри что-то ноет, тягуче и растревоженно — то ли тело, а то ли сердце, сразу так и не разберешь. Выходя из каюты она натыкается на Лю Ши, как сто раз бывало и прежде, а теперь как-то неловко, словно все, что едва не случилось, крупными буквами читается на ее лице. — Ну и набрался же наш поэт сегодня, — смеется Бэй Доу, надеясь лишь что смех звучит не слишком деланно, а слова не похожи на оправдания. — Пришлось самой как тюк с грузом тащить его до каюты. Вот задам я ему завтра жару… — Вы уж сильно его не ругайте, капитан. — Не умеешь пить — не берись! — наставительно и сурово произносит Бэй Доу, хмуря брови. — Мальчишка… — От такой жизни быстро становятся взрослыми, — роняет вдруг матрос, флегматично почесывая затылок, уходит в каюту, и ее бросает в досадливый жар. Это что же, намек? Или нет? В своей каюте она накрепко закрывает дверь, погружает два пальца в себя, мокрую, горячую, распаленную и почти сразу кончает, кусая прижатую ко рту ладонь, но легче все равно не становится. Лучше бы и впрямь переспали, наверное — так же небрежно, между делом, как если еще бутылку вина распили бы на двоих, утром посмеялись бы, разошлись по каютам, довольные собой и друг другом — все было бы понятно и просто. А теперь ничего не просто. Ничего не становится прежним, и поутру ей хочется сбежать на берег — только бы не встречаться с дерзким мальчишкой взглядами, только бы все это не тревожить, не обсуждать. Поэтому Бэй Доу поступает так, как всегда делала — решительно стиснув зубы, сама поднимается к нему наверх, в гнездо смотрового. — Я, наверное, натворил дел вчера? — морщится Кадзуха, потирая заплывшую все-таки синяком скулу. — У меня такое… бывает. Под ярким солнцем он и правда кажется немного бледнее обычного, спиной упирается в мачту. Настороженно, а оттого более строго чем надо бы, Бэй Доу упирает ладони в бока, нависая над ним. — Не умеешь толком пить — не берись. На первый раз все забудем, но больше не желаю видеть тебя на Алькоре ни с выпивкой, ни пьяным. — Это легче чем кажется. — потирает он лоб и морщится. — Злоупотребление выпивкой… зло. Надо написать об этом какое-нибудь наставительное другим хокку, но, Архонты, как же сейчас моя голова болит… По привычке Бэй Доу тянется было понимающе хлопнуть его по плечу, но почти незаметным движением прижимает к бедру руку. Кадзуха бросает на нее косой, внимательный взгляд — и чуть-чуть улыбается. Или это ей только кажется. Ей теперь все кажется двусмысленным, будь все проклято. — Подлечись-ка ты лучше, пропойца! — с беззаботной, нарочито широкой ухмылкой Бэй Доу сует ему фляжку с горячим травяным чаем, что сама частенько тяжелыми утрами одалживает у Инь Син. Почему-то невольно засматривается как двигается его горло, когда припав к фляжке, он жадно и торопливо пьет. Взглядом цепляется за яркий след собственных зубов и губ под его ухом и тут же отворачивается, желая оказаться как можно дальше отсюда как можно быстрее. Незаконченность отдается внутри слишком сладкой, болезненной тяжестью. Кадзуха встряхивается — на влажных губах улыбка все та же, неуловимая как тень бегущих по небу облаков. Слишком мужская, слишком взрослая. Хочется врезать чтобы так не смотрел, так не улыбался ей под этим безбрежным, прозрачным небом. — В какой уже раз вы просто мое спасение, капитан Бэй Доу, — гибким движением он оказывается на ногах, и крепкие руки вдруг с той же силой сжимают ее талию, незаметно прижимая уже ее саму к мачте спиной. — Как после этого мне тебя не любить. Губы, горячие, слегка горьковатые от чая и морской соли, прижимаются к ее растерянно раскрытому рту, перебивая все слова поцелуем. — Кадзуха! — рычит Бэй Доу, с трудом переводя дух, когда ненадолго он отстраняется. — Ты же, проклятье, сегодня вроде уже не пьян, дерзкий мальчишка. Совсем что ли к своему капитану потерял уважение?! Разозлиться бы — но отчего-то злиться всерьез Бэй Доу на него почти никогда не может. Да и толку злиться на ветер. — Со всем уважением, капитан — мне не надо быть пьяным, чтоб говорить как сильно я люблю тебя, — говорит Кадзуха невозмутимо, водя пальцами по ее длинным, тяжелым волосам точно гребнем, и под лаской ей хочется не яриться как буря, а нежиться. — И уж тем более — чтоб целовать. Руки сами собой вдруг жадно ложатся ему на плечи. Потому что в глазах у него точно в тихом омуте — демоны, буря в спокойствии, и от этого у нее дух захватывает, и хочется еще больше, больше... Непокорное сердце Королевы морей и Убийцы Хай Шаня все же рушится ему в руки прямо с ее высоты.