какое прекрасное время поехать в Сиэтл.

      Империя объявила: R-700MC будет уничтожен.       Это как судьба.       Приходит сообщение — какой-то вариант: Империя предупреждает, что R-700MC, R-600LB и R-610-MDm являются предателями империи.       А ведь Калеб предупреждал о том, что их игры в сопротивление ничем хорошим не закончатся, пока они все время игнорировали знаки о расплате, почти дышащей им в спину и медленно сжимающая, как тиски, их горло, перекрывая какие-либо возможности. Едкая насмешка Войда, как называла это Кейт, снится ему в сокрытых нитями тревоги кошмарами, но Лололошка не собирался в этом признаваться; слишком много чести для такого уебка, коим является инспектор.       (На самом деле не так уж и много.)       Он должен был распознать закономерность, все их небрежные ошибки и беспечность. Теперь это заставляет его раздражаться, когда прошлое настигло всю их шайку бумерангом, а он – почти что главная жертва этого банкета, что это почти смешно. Ощущение пепла на языке обжигает, когда Лололошка задумывается о вещах, что вот-вот сомкнут свои пальцы на его горле.       Когда голосовая почта стала заполняться тревожными сообщениями его друзей и он слышит их искренние переживания в голосе, кровотечение через телефон его больше не удивляло. Записи сквозь и полностью наполнены запахом надвигающегося шторма, который грозится вот-вот поглотить втроем с головой – странная, почти парадоксальная вещь, случившаяся внезапно и непредвиденно, чтобы ее нельзя было назвать стечением обстоятельств, и тем не менее: каждый раз повторяя записи в мыслях, это кажется достаточно логичным, почему они одержали поражение.       Но к сожалению, Лололошка предпочитал никогда не отвечать на чужие звонки.       Они просто-       существовали где-то рядом.       Все мысли застревают в липком опиатном месиве его головы, превращаются в пепел, в тонкие нитки воздыхания о том, что он не хочет заканчивать как Вольдемарт, он не хочет прощаться с собственной жизнью и всеми теми вещами, которые успел совершить.. Ощутимая срочность просачивается сквозь кровь и оседает прахом в легких, отбирая напрочь неровное дыхание. Всего 24 часа, остался ли шанс получить новый номер и сбежать в Омен-Сити? Иногда Лололошка забывал о том, что мир не делился на чисто черно-белое: Альт-Сити и пустоши разрушенного мира.       Но это было раньше.       Теперь на грани смерти, он окончательно задумался о том, что свихнулся и все происходящее вот-вот будет походить на сон в лихорадочном бреду, бесконечный поток мыслей затмевал трезвый рассудок. У него всего 24 часа, чтобы предпринять решение и не оказаться очередным повешенным трупом на площади Альт-Сити, так как же развеселится в последний миг?       В конце концов он упрямый человек, не так ли? Он не собирается сдаваться так просто. Не без боя.       Жажда охватывает его сильнее, чем когда-либо, когда его мысли смещают план на что-то более приятное, предвещающие какие-то приключения; зуд пробирался под кожу, кипел в венах и подставлял на решительные действия, заставляя двигаться вперёд. Это приглашение в неизвестность, оно манит, как мотыльков на свет.       (Когда дело доходит до идиотских решений, он не умел вести себя адекватно,       И Лололошка никогда не знал как отказываться от безрассудных идей.) – Райя, запланируй маршрут до Калеба.

***

      Это безумие: отчаяние сжимает его грудь, неся с собой желание вонзить зубы в чью-то плоть, зацепиться всеми конечностями за жизнь и не отпускать её, по крайней мере, не без катастрофических последствий для инспектора или Империи. Одна только мысль заставляет его живот трепетать, дрожать. Безрассудство и отвага. Нужда.       Такое ощущение, будто бы он пробежал целый марафон – горло пульсирует и сухо, как в пустыне. Мысли спутываются в одно большое месиво, когда комиссар пытался убедить себя в том, что риск оправдан, что не такой уж он и уебан, коим кажется сначала.       (Он безрассуден, импульсивен и одной ногой в могиле – чего терять, когда он теперь ходячий мертвец?       Райя пыталась убедить его в том, что пессимистические рассуждения ничем не помогут, но Лололошка предпочитал их игнорировать).       Их странное партнерство раздвинуло границы дальше, чем «знакомые, что ненавидят друг друга», но он отказывался признавать в этом то, что нередко засматривался в коммуникатор, пытаясь выловить хотя бы единичный намёк на новую встречу с Калебом.       – Мне нужен главный секретарь, – Лололошка выдыхает, прерывисто и резко. Его ботинок нетерпеливо постукивают по полу, а темно-карие глаза прямым взглядом впились в незнакомую девушку, в ожидании ответа с явной абсурдностью, поскольку на часах насмешливо мигало время, далекое от принятия гостей или клиентов.       – Извините, у него нет свободных окон, – голос звучал немного удивленным, поскольку молодой парень ворвался как ураган, появившись будто бы из воздуха. – Вам он зачем?       Слова застревают в горле, когда он пытается заставить себя произнести хоть слово, когда дело дошло до того, чтобы признаться в отчаянной нужде в посещении секретаря. Само предложение, кажется, выкачивает из его легких кислород, пока Лололошка не стал задыхаться.       Его разум поразительно и изнурительно вспыхнул, когда зацепился за первые слова девушки, пропуская мимо себя последующую речь, когда чего-то так сильно хотел.       – Свободные горы..       Это звучит до ужаса абсурдно и не в тему, но Лололошка даже не хотел думать о том, каким шутом предстанет перед незнакомцем в очередной раз, позволяя себе сконцентрироваться на том, каким образом он сможет добраться до Калеба, разрушить его рутину и позволить ему задушить себя награжденной ленточкой «Победитель года “Самые тупые ответы на вопрос” 20ХХ года!»       (Откуда он вообще выдумал горы?)       – .. Сэр?       Её дальнейшая речь не была услышана, поскольку Лололошка уже умчался прочь из здания, оставив девушку растерянно хлопать глазами, задаваясь вопросом о том, что молодой парень имел ввиду под своими словами.

***

      Его не пропустил ресепшн, но это совсем не остановило: пробираясь по крышам близлежащих зданий, Лололошка путешествовал по этой незнакомой арене на дрожащих ногах, спотыкаясь на неровных краях под собой. Он ходячий мертвец – ему нужен сюжет, но вот каким образом ему добиваться желаемого, – никого не интересовало, отчего происходящее так и оставалось на совести Лололошки, где результаты (помимо смерти, конечно) никто не обещал.       Всегда пытаясь переиграть чужие планы, он никогда не задумывался о том, что его неограненная удача отвернется прочь, заставив заплатить огромную цену за всё то пренебрежение подготовкой и действиями до обдумывания плана, впервые ставя на кон его собственную вечность и желание увидеть новый день. Корявые извилины вдыхают жизнь в мечты, к которым он стремился, пока грань между реальностью и фантазией не ускользнули из-под пальцев, превращаясь в пепел.       (Райя-Прайм методично напоминает, что ему стоит быть аккуратнее – резкий обрыв в двух шагах,       Лололошка, в свою очередь, благодарно кивает головой, снова преодолевая нестерпимое расстояние между собой и поставленной целью.)       Мягкий смешок вырывается из горла, когда обсидиановый взгляд падает на окружение внизу, обводя окрестности городка сверху, пока ветер ласкал его короткие волосы, а кровля крыши предупреждающе хрустела под ногами, на что Лололошка предпочтительно закрыл глаза, когда недалеко от себя увидел заветное панорамное окно, в отражении которого виднелся главный секретарь с чашкой чая на столе, так и продолжавший работать над какими-то документами.       Калеб выглядел настолько умиротворенно и расслабленным, что в какой-то момент можно было бы и забыть о новостях, в которых прямо говорили: сегодня Лололошки не станет, если тот не пошевелится быстрее, чем стража закона Империи. Всё выглядело как обычный вечер пятницы, но отказ в посещении заставило его поставить точку в приятной будничной рутине секретаря.       (Волнение грозится вот-вот погубить тело Лололошки, когда он делает шаг в пропасть, проваливаясь в беспечную неизвестность.)       Громкий треск раздался в просторном кабинете, а сам молодой человек ворвался как мешок с картошкой, далеким от эстетического, кряхтением, когда упал на колени под ахуевающее лицо Калеба, чье рутинное чаепитие было прервано мудаком с синдромом главного героя.       Пиздец, конечно, по-королевски.       Ни первый, ни второй не хотели знать, каким образом тот пробрался внутрь – пусть это так и останется одной из тех нераскрытых тайн, в которые они совсем не горели желанием посвящать кого-либо. Особенно друг друга.       Их взгляды встречаются друг с другом, пока Лололошка поднимал голову вверх, давя из себя беспечную ухмылку на своем глупом личике и увидел то скудное количество уважения со стороны секретаря, которое ему умудрилось каким-то образом собрать раньше, ныне же кажущиеся ему уничтоженным к черту. Они смотрят друг на друга, позволяя напряженному молчанию заполнять пустоту.       Неозвученный диалог повис в воздухе, пока глаза рассказывали большее, чем могли бы выдать слова.       (И многие страдают от разрушения имущества из-за тебя?       Зависит от ситуаций, напоминает Лололошка, обычно стараюсь рушить вещи, принадлежавшие одной Империи.)       – Дейв? Какого хуя ты проломил мое панорамное окно? – голос Калеба звучит хриплым, наполненным искренним смятением, когда он заново начинает моргать, пытаясь понять, действительно происходящее было правдой.       Первая мысль, конечно, заключается в том, что Лололошка конченный и его поступок вызывает полный шок. Его глаза темнее, чем он когда-либо видел. Бесконечные, непостижимые лужи черного цвета. Полное затмение. Океан глубокой ночью. Тяжесть его взгляда – клеймо на плоти Калеба.       Лололошка – мотылек, к несчастью притянутый к свету, который гипнотически колеблется перед ним, и у него не было другого выбора, кроме как подчиниться. Он жадный, всегда такой и будет, но в груди Калеба царил полный диссонанс, смягченный оттенком темнее карамели в обсидиановых глубинах, когда слышал ответ на вопрос.       – Так было задумано.       Ой.       Лололошка издает уклончивый звук в глубине своего горла. Поднимаясь с пола и отряхиваясь от прилипших к штанам осколкам, он профессионально делал вид, будто бы до этого он не игнорировал каждое его сообщение, как минимум, в течении трех месяцев, оставляя между ними одну лишь неопределенность и секреты.       Но это? Что-то новое. Другое.       Текущий счет проклятий накапливался во рту Калеба, готовый вот-вот сорваться с губ, но Лололошка опередил его, украв слово с языка своим. Он бросается в поцелуй; это мокро, неряшливо. Греховные звуки заглушенных стонов наполняют комнату, слюна стекает по подбородку – происходящее выглядит не как поцелуй соскучившихся возлюбленных, а как стремление сожрать другого – это безрассудно, яростно. Воздух выбивается из легких; как враги, связанные оскорбительной нитью слепой влюбленностью, их поцелуи представляют из себя скорее месиво желаний, заполняющих бездну их жара, что сотрясает их кости в пыль, чем что-то любовное.       Никто из них даже не знает, чего они хотят от этого, чего ожидают, кроме того, что это происходит. Отчаянная борьба за доминирование, зубы перед языком, пальцы крепко зарываются в волосы, стараясь сдержать голову партнера на месте.       (Это непростая истина, что они скучали друг по другу.)       – Чёрт, – Калеб выдыхает, резко отстраняясь от Лололошки, ощущая вкус пепла на губах, когда облизал искусанные губы, привыкая к привкусу ихора на языке. Это предательство, так наслаждаться надвигающиеся опасностью и пропускать мимо глаз красные флажки. – Ты не ответил на мой вопрос.       Забытый чай на столе давно остался вне поле зрения, сеанс маникюра – отброшен в сторону, все это кажется чертовски неправильным, когда Лололошка так заманчиво приближается вперёд, пальцы оставляют красные пятна на коже под оскорбительной форме. Дыхание обоих тяжелое, густое; оба представляют из себя не более, чем полный беспорядок.       Раскалённое желание подогревается в венах, топя под собой любые мысли, которые не предлагали расширить границы «неплохих друзей», ставя под сомнение их взаимодействия и былую ненависть к друг другу. Лололошка смотрит на него, упиваясь теплом медовых глаз Калеба, но фырканье все-таки вырывается с его уст.       (Ведь как бы он не хотел продлить этот горько-сладкий момент, время слишком быстро ускользало из рук, заставляя его торопить события.)       – Понимаешь, я хочу переспать с тобой, пока Райя не решит уебать меня током, – это тяжело на языке, в груди, когда Лололошка заставляет себя произнести хоть что-то вслух, никакой уверенности в следующем дне. – Твой папаша хочет убить меня, поэтому завали ебало и сними уже, наконец, свои патчи!       Это-       Это заставляет что-то внутри Калеба сломаться. Говорят, держись подальше от повстанцев, но Лололошка подталкивает себя ближе к нему, не принимая никаких возражений – предупреждающие знаки написаны кровью, это опасно и темно, но даже секретарь никто перед жестокой игрой судьбы, по-собственному преклонясь пред тем, кто готов съесть его живьем.       (Они никогда не будут довольны, желание большего всегда будет толкать их на безрассудные поступки.       Это финальная ночка, и зацепившись на скудное подношение, они вгрызутся друг другу в глотку, лишь бы доказать собственную правоту.)       – Это мое право на последнюю волю.       И все ещё-       Глаза Лололошки трепещут. Твердый, неподатливый обсидиан. Черные дыры грозят утянуть Калеба в те глубины, о которых ранее никому известно не было, которые содрогаются перед ним в посмертной пьесе, что даже статус «главного героя» рядом не стоит совсем. Главный секретарь даже не успевает задаться вопросом, правильно ли он понял его слова, как Лололошка вновь тянет в головокружительный поцелуй, толкая на пол и не заботясь о том, что произойдет после.       Пепел оседает в горле, глаза обоих хищны, испорчены жаждой завоевания и неутолимого голода.

***

      Калеб старается не зацикливаться на том, как от близости у него закружилась голова, пока на него давил Лололошка, не желая отпускать, пока не будет удовлетворен, пока беспокойство в груди за собственную жизнь не угаснет. Его руки бродят по телу секретаря, пальцы начинают тянуться к поясу на штанах, издавая стоны во влажные поцелуи, сгорая изнутри в прямом и переносном смысле этого слова.       (Он и Лололошка; даже на языке это звучит необычайно глупо, как его синдром главного героя.)       С губ срывается напряжённый хрип: «Дейв, сходи к мозгоправу», на что Калеб ощущает едкий вкус его недовольства, когда уголки губ Лололошки приподнимаются в легкой улыбке, а из глубин груди вырывается тяжелый смешок, когда слышит в ответ саркастичное: «О Терра, просто отодвинь уже эти маски и позволь будущему мертвецу оседлать тебя.»       Слова грубые, жесткие, но соскальзывают с его языка, когда Калеб находит в себе силы оттолкнуть Лололошку в сторону, стараясь не обращать внимания на темный взгляд отчаявшегося друга, а также игнорируя собственный жар по всему телу, пытаясь выглядеть в этой ситуации серьёзно и профессионально, несмотря на растрепанные каштановые волосы и сбившиеся дыхание.       – Как ты вообще взобрался на такую высоту? – вопрос кажется логичным, но ответа не произнесет ни один из них, поскольку сюрреалистичное ощущение, что глуповатый мальчик с голубой банданой и очками играет огромную, решающую роль в том, как будет меняться судьба всего мира, не только Империи.       (В полутьме собственного кабинета, Калеб чувствует, как привычная жизнь разрушается на его глазах.       И он не побоится сказать, что хочет большего.)       Ни одно, так другое: ловкие пальцы Лололошки крутят ключи от мотоцикла комиссара, украденные в той странном сплетении их конечностей, а усмешка обрамляет его светлое лицо, будто бы не он воспользовался ослабленным состоянием главного секретаря.       Пропажа обнаружена не сразу, глаза оттенка каркаде обиженно вспыхивают, Калеб двигается вперёд – пытается схватить воришку за руку, но только толкает его в сторону двери, играя с ним в кошки-мышки под наступающим покровом ночи – неизвестность тянет вперёд, заставляет его принять участие в этой волнительной игре.       – Эй, отдай мои ключи!       – Сорян, никакого спа-салона. – Лололошка пропускает мимо ушей, продолжая играть на нервах секретаря и быстрым шагом исчезает за дверью, заставляя Калеба начать за ним погоню к выходу из здания, стремясь одержать в этом победу.       Явное доверие. Это откровение барабанит по венам, открывает новые грани передразниваний, близких к кокетству и заставляя секретаря за ним пошевелиться, ускоряя бег по лестнице в опустевшем здании, бросая все прошлые мотивы и предрассудки. Лололошка позволяет принимать себе все подачки судьбы, корни безрассудства крепко закрепляются в фибрах его существования, к его клеткам и молекулам, а мысли так и твердят одно-единственное.       Бери, бери, бери.       Он позволяет Калебу присоединиться к его побегу, слушая в унисон ворчание Райи и секретаря о важности шлема на голове, когда щелкает замок и заводится урчащий мотор пурпурного мотоцикла. Это неоправданно и незаслуженно, но то, как пальцы вцепляются в ткань формы секретаря заставляет всё его нутро трепетать от жадного удовольствия, окрыленный воспрявшей надежды на какой-то благоприятный исход.       Ночка безумная, пусть и никакого алкоголя. Черт побери, да Калеб даже под чаем не решился на такое беспечное отношение к жизни,       если бы не мудак в бандане, разбивший его панорамное окно в кабинете и ныне глубоко осевший пеплом в его сердце.       Цепляясь за спину Калеба, они не оборачиваются назад: мосты горят ослепительным пламенем под лунным сиянием, пока их преследуют стражи закона, что намереваются поймать беглецов-предателей. Лололошка насмешливо фыркает, прохладное дыхание обжигает шею (вероятно уже) бывшего секретаря, когда он пытается сбить за ними хвост.       (Снова, снова и снова.)       Пурпурный мотоцикл сияет новыми красками, на них обоих направлена тысяча взглядов, ведь сцена привлекает внимание, разрушая рутинную тишину полусонного городка. Лихорадочный жар пронизывает всё тело, адреналин бьет нескончаемым ключом. Оно чешется, как болезнь, но обоим парням, кажется, по нраву. Новизна открытия чего-то нового; глаза Лололошки содрогаются – они блестящие, отражают яркие звезды в небе.       Ебаный Лололошка чувствует себя так, словно выиграл целую войну и разрушил прежний строй. Это опьяняет, и Калеб впервые не против тому, насколько заразительно бывает аура этого мудака; желание начать новую жизнь в Омен-Сити, может быть, не такое уж и плохое решение.       Улыбка восторга обрамляет его губы, а бордовые глаза загораются чем-то забытым, неизведанным и приятным. Это действительно безумие: то, насколько опасно скользит по освещенной дороге мотоцикл Калеба, когда его мысли сосредоточены о том, какой же конченный Лололошка и как кружит голову удовольствие оттого, что он часть этого экспириенса.       (Повезло, что единственная попытка кражи была от ходячего мертвеца.       Ведь угнать байк легче, чем самолет.)       – Может быть, ты не такой уж и мудак.       – Ага?