Sick scars

Пятнадцать лет совместного существования привело их к тому, что раны затянулись. Медленно, не торопясь, они начали маленькими шажками идти к исцелению. Но у всего возможны рецидивы. И охватившая Нила боль одним воскресным утром, через неделю после того, как Натаниэлю исполнилось 34, была одним из подтверждений.

***

Восемь утра. Будильник пищит так ужасно, что уши грозят свернуться в трубочку, но к сожалению не делают этого. Нил разлипает один глаз, будто в замедленной съемке. Он чувствует достаточно много. Тупая боль охватила каждый шрам, — а их больше сотни, — отчего тот не мог сделать даже простого вдоха в полную грудь. Итак, этот день предвещает ужасное времяпрепровождение. Точнее, его отсутствие. Кажется, под водой, Нил услышал родной голос с хрипотцой, предвещающий недовольство: — Если ты продолжаешь бегать в эту чертову рань, будь добр, выключай будильник не пять минут, — Джостен понимает, что противная мелодия больше не производится. (О, спасибо, Эндрю). Обветренные губы не разлипаются, даже тогда, когда ему хочется выдавить слабое: «все болит». Он не видит Миньярда, но может представить, как его лицо искажает недоумение от длительного игнорирования и бездействия. — Нил? (Все так ужасно, Эндрю, я не могу. Я чувствую слишком много, но не чувствую вместе с этим ничего.) Кровать прогибается. Рыжему удается ощутить это. В поле зрения прищуренных голубых глаз появляется самый родной и привычный силуэт. Он все еще не может ничего сказать. Все так сильно болит. — Нил, да или нет? Эндрю сильно беспокоится. Джостен это видит, видит, как блондин хочет помочь ему, но все тело под воздействием огня — его обжигает даже чертов воздух, а хлопковая простыня лишь сильнее натирает шрамы. Больно. Нил, тратя свой скудный заряд сил, нерасторопно качает головой, сжимая челюсти и хмурясь, потому что из-за такого, казалось, легкого действия, все мышцы разрываются. (Прости меня, Эндрю, но ты правда обожжешься.) — Хорошо. — Миньярд здраво принимает отказ. Но его взгляд нервно мечется, осматривая мужа. — Если тебе будет проще, то одно моргание я буду считать за «да», а два за «нет». Ты согласен? Нил моргает один раз. Это не больно. (Я люблю тебя, Дрю.) — Ты голоден? «Нет». — Мне нужно уйти? «Нет». (Пожалуйста, останься.) Эндрю замечает резкую перемену в глазах Джостена — они выражают страх и мольбу одновременно. Миньярд ненавидит это. То, что Нил сейчас беспомощен и на грани. И что он ему не может помочь. — Мы оба знаем, что ты справишься. Я посижу с тобой и почитаю вслух, да или нет? (Спасибо. Ты такой потрясающий всегда. Спасибо. Но… но завтра матч. Скоро тренировка. Я должен.) Эндрю видит чертову сожалеющую решимость, отчего его взгляд становится немного мрачнее и Джостен без труда замечает эту перемену. — Я напишу Марку, что ты заболел. Да или нет? — Кажется, в этой ситуации вопрос был сказан лишь из вежливости, потому что в любом случае Миньярд не разрешит Нилу сделать даже шага, если он будет сопровождаться болью. На секунду Эндрю видит лишь белки глаз мужа, так как тот закатывает глаза, но через несколько секунд он моргает, выражая согласие.

***

В девять вечера Нил уже давно был укрыт самым мягким пледом в Соединенных Штатах, а бледная рука партнера нежно перебирала рыжие вьющиеся волосы. В любой другой хороший момент, вероятно, Джостен издал бы мычание, выдающее все его наслаждение, но под конец этого тяжелого дня у него оставались силы лишь на то, чтобы не заплакать от ужасающей боли. Вопреки всем тем годам, проведенным в скитаниях по миру, его редко преследовали настолько сильные и яркие страдания, напрямую связанные с физическим ущербом телу. Мэри была жестокой, но тем не менее по-своему любила сына, отчего в их скудной аптечке обезболивающее оказывалось не в дефиците. Проблема состояла лишь в том, что Нилу не хватало выдавить пару заветных слов, чтобы Эндрю принес таблетки, облегчающие такое положение. Что-то внутри щелкает, напоминая начало отсчета в его девятнадцать лет.

Пять.

Шрамы как будто краснеют, хотя нападающий экси этого не видит — его глаза закрыты.

Четыре.

Тело, кажется, обливают кипятком, но при этом парень все еще не в состоянии сделать ни одного движения.

Три.

Боль нарастает. Тяжело сглатывает.

Два.

Как в замедленной съемке, Джостен улавливает свой судорожный выдох.

Один.

Бомба «плохой день» внутри него по ощущениям взрывается. Нил открывает рот в беззвучном крике, вздрагивает так резко и сильно, что Эндрю в тот же миг захлопывает книгу, подбегает к лицу мужа и ищет ответы. — Нил. Нил! Все еще с приоткрытым ртом, голубые глаза мечутся в полусумраке, а после на подушку падает капля. И еще одна. Боль настолько невыносимая, он чувствует себя настолько слабым, все кажется настолько ужасным, что Нил сдается. Дает волю слезам, начинающим стекать на подушку. Нападающий зажмуривается и самым хриплым, тихим голосом, который у него когда-либо был, выдает: — Обезбо… Пожа-ста… Эндрю в ту же секунду срывается с места. Для Нила все оказывается как-то далеко. Приглушенные звуки доносятся до него, но внимание сосредоточено на боли, заостренной до предела, на Эндрю, которого он так любит, а еще на слезах, падающих с лица. — Все хорошо, кролик. Все хорошо. (И в этот момент я понимаю. Боль уменьшается, Эндрю рядом, а слезы высыхают. Да, все скоро будет хорошо.)

Они всегда смогут прийти к хорошему.