хорошего понемножку

Юра с детства знал, что хорошего понемножку. Мороженое — только по праздникам, свободное время — только 40 минут перед сном, новые игрушки — только за отличные оценки. Отец был строг к нему, и порой перегибал палку. Бил своим кожаным ремнём с огромной застёжкой по бедрам и животу, когда сын приносил тройку по ненавистной ботанике, ставил в угол на горох за невыученную симфонию для такой же ненавистной музыкальной школы, и не выпускал, пока Юрины коленки не становились похожими на пчелиные соты — множество ноющих следов малыш мог сравнить только с этим. Он не понимал, злился, и делал всё наперекор отцу. Идти в музыкалку? Ага, ещё чего, я прогуляю её с дворовыми мальчишками. Домашний арест? Я вас умоляю, мы живем на втором этаже, тут сбежать — раз плюнуть. Поступать в филармонию? Нет, отец, прощай. Меня ждёт академия, милиция и другой город. Я людям помогать хочу. Надеюсь, больше не увижу ни тебя, ни это треклятое фортепиано. Маленький Юра злился, а взрослый старался понять. Хотя понять было сложно. Он оправдывал его как мог — отец жил в военное время, отец поднимался с самых низов, отец растил его один… А потом Смирнов вспоминал жгучую боль и мерзкие дорожки слёз на щеках, и оправданий отцу уже не находилось. Одному жить, оказывается, было чертовски тяжело. В отцовском доме у него совсем не было времени на познание основ хозяйства — все свободное от учебы время он был обязан посвящать разучиванию произведений для концертов. Готовить у Юры получалось из рук вон плохо. В академии получалось просить девчонок или обедать в столовой, но когда он вышел в «свободное плавание», ни на девчонок, ни на столовые времени не оставалось. Смирнов страстно желал продвинуться по карьерной лестнице, дорваться до денег (чтоб купить себе все те сладости, которых попробовать не довелось в детстве). Божьим посланием стал Федя Прокопенко — его бывший сокурсник, с которым они не очень-то хорошо и общались, но, раз уж стали коллегами, немного сдружились, и его хмурый друг Костя Гром, вечно злющий и подозревающий всех из-за недосыпа, вызванного свалившимся на его шею годовалым ребёнком. Смирнов старался завести с ним дружбу, но нелюдимый и трудный Гром это отвергал. «Больно надо!» — недовольно думал офицер, но глубоко в душе дулся и мечтал узнать — каков же он, Костя, внутри? Сердобольный Федя, узнав о Юрином недоедании, упросил свою девушку Леночку готовить ему чуть больше на работу, и половину порции отдавал Юре, который расходился в похвале Лениной стряпни и бесконечном «спасибо, брат». Было до ужаса неловко, но еще сильнее Смирнова сжирала бесконечная нежность, рвущая сердце, от ощущения, что о нём заботятся. Милиция, как оказалось, далеко не гарант больших денег. Юра это понял на третий год работы, когда звания регулярно повышались, а зарплата нет. Пахать изо всех сил уже ни капли не хотелось, жалкая мотивация «насолить отцу» была сломлена одним грустным фактом — Смирнов мечтает о богатой жизни. Он заглядывался на дорогие пальто, лоферы и изящные цепи, но кошелёк был предательски пуст. Да что там, у него и кошелька не было — перепавшие то тут, то там деньги он носил во внутреннем кармане старенького плаща. Юру начали отправлять на специальные задания — в участок пришла новая начальница, разглядевшая в повадках Смирнова задатки «милиционера под прикрытием». И когда в подпольном казино он услышал звон монет и шелест купюр, он понял — деньги, оказывается, сейчас прямо под ногами. Надо успевать собирать. Со временем у него появились и пальто, и лоферы, и множество цепей и колец. Правда, просить в долг приходилось всё чаще — это всё чтоб отыграться, ему потом вдвое больше вернётся! Через лет пять Хмурова решила дать ему короткую передышку — целый год ни одного задания под прикрытием, зато поставила работать с Федей и, репейником к нему липнущим, Костей. И за это время Юра понял — Гром не такой колючий, как кажется с первого взгляда. Он ценил Федю, искренне любил своего сына и испытывал, кажется, огромное уважение к Смирнову за его готовность прикрыть спину. А ещё Юра заметил тихий, чарующий голос, сильные руки, тяжёлую харизму «серьезного и крутого» и странное, но, отчего-то, близкое чувство юмора. Юра заметил, что безбожно влюбился. Он хотел быть рядом, хотел защитить, укрыть, а ночами мечтал прикоснуться чувственно, держать долго за руки и млеть в объятиях. Смирнов злился на себя — в том, что Гром мужчина не было особой проблемы (в душевой академии было такое количество красивых мужских тел, что у Юры, кажется, не было шанса остаться равнодушным), проблема была в том, что Гром это Гром. Костя Гром никогда не ответит на чувства кого-то вроде Юры взаимностью. Он проклинал судьбу за ужасное чувство юмора. Смирнов решил, что уж если не сможет стать любовником, то очень постарается стать другом. Он передавал неприлично дорогие подарки для сына Грома (имени его он до сих пор не знал), правда, питаясь потом повесившейся мышью в холодильнике. Крутился вокруг Кости, делясь всем, что казалось ему важным — последние новости «криминального мира», советы по воспитанию из журналов для мамочек, свежие сплетни Петербургской богемы. Юра считал, что другом ему быть достаточно, но все равно как зачарованный глядел в глаза коллеги и нёс всякую чушь, желая просто иметь повод подольше находиться рядом. Юра не сдержался в тот день, когда его глупой влюбленности пошел третий год. Засмотревшись в пустой (если не считать их двоих) курилке на неприлично красивые руки, держащие сигарету, Смирнов подался вперед и впечатался сухими губами куда-то в уголок губ Кости. Кажется, его сознание отключилось. Очнулся он только когда Гром мягко отстранил его за плечи и удивленно, тяжело вздохнул. Юра округлил глаза, пытаясь осознать, что именно он сейчас сделал. — Юрчик, это… Обсудим это завтра, договорились? Сегодня правда паршивый день. Смирнов ошарашенно хлопал глазами, не веря своим ушам и глазам. — Б-брат, а мородобития не будет что-ли? — А должно быть? Единственное, что меня не устроило — мог бы спросить для начала. Но в целом, если хочешь получить по лицу, то я могу, конечно, — Костя грустно улыбался и не отпускал Юрино плечо. Кажется, Юра спит. Или в коме. Другого объяснения таким сладким событиям он не находил. — Ха, окей, Гром. Обсудим, конечно обсудим. Мне стоит на что-то рассчитывать, раз уж тебя все устроило? — Юр, тебе решать. Я не самый хороший человек, которого ты мог встретить. Это мы и обговорим, стиляга, — майор похлопал его по плечу и, опять печально улыбаясь, побрёл в участок. Юре казалось, что счастливее дня, чем сегодня, в его жизни не было. На следующий день Костя попросил разузнать его об Анубисе. Костя вёл себя раздражённо и резко, и Смирнов ошущал огромную разницу во вчерашнем Громе и сегодняшнем. Но пока он мог цепляться за эфемерную взаимность от майора, Юра с завидным упрямством закрывал глаза на все минусы и боготворил светлый образ Кости в своих мыслях. Пока есть такой вариант развития событий, что майора можно будет целовать-трогать-любить, Смирнов будет забывать о Костиных всплесках агрессии, нелюдимости и неумении говорить словами через рот. У кого-то божество — Анубис, а у кого-то — Костя Гром. Наркотики — ужасная дрянь. Розовая пыльца сектантов заполоняла ноздри, лёгкие и сознание впридачу. Юра не заметил, как прикончил огромное количество людей, не заметил, как жалобно выглядит Костя, но заметил деньги и стоящую над ними Хмурову. В голове что-то щёлкнуло, и всё что видел перед собой Смирнов — деньги, возможности и способ стать счастливым. Это была его мечта, его идея-фикс столько, сколько он себя помнит. Он больше не осознает четко. Всё блестящее, смазанное, плывущее, неузнаваемое. Дуло пистолета, страшно-страшно-страшно, целюсь в ответ. Раненый Гром перед ним, грохочущий гром за окном. Курок, пуля, ранение. А где моя рана? Почему я не истекаю кровью? Что происходит? Что-то всплывает перед глазами. Или кто-то. Неважно — тут все враги, все сектанты. Руки сами поднимают драгоценные беретты. Вдруг стало так мало воздуха. Опять сектанты. Пиф-паф. Они заслужили. Они плохие. Почему так пахнет Костей Громом? Почему глаза закрываются? Рука сама двигается к руке тела, рухнувшего рядом. Пахнет краской, порохом и мужским одеколоном. Что-то знакомое, тёплое. Когда он сжимает мозолистые пальцы рядом, становится совсем не больно. Только слышно знакомые крики и чувствуется еще один знакомый запах — домашняя выпечка, чернила и… Опознать не успелось. Пора на покой, Юрочка, завтра закончишь. Ты, кажется, хотел о чём-то с кем-то поговорить? Помнишь? Вот и я нет. Юра с детства знал, что хорошего понемножку. Видимо, поэтому Кости Грома в его жизни было так мало.