Кладбище сердец

Человек не может двигаться вперед, если душу его разъедает боль воспоминаний. Унесённые ветром. Маргарет Митчелл

      Однажды я услышала о том, что Питер — город одноразовых людей. В нём всё на один раз, но на такой, чтобы прочувствовать всем своим естеством. Тоска, ужас и даже любовь. Что-то настолько всепоглощающее, что после больше никогда не почувствуешь, не повторишь. Краткое мгновение, что длится вечность, и сколько ни пытайся, вновь это мгновенье не вернёшь.       Я знаю, что такое питерская любовь. Она особенная, такую нигде больше не испытаешь. Ею нельзя болеть. Да, именно болеть. Она проникает в организм подобно мышьяку и медленно убивает. Но и остановиться уже нельзя — пленные питерской любви сдаются без борьбы.       Я не фантазирующий голос из прошлого на дневниках памяти. Я была тем самым человеком, что прошла через адское и прекрасное чувство всепоглощающей любви, куда более сильной, чем у Ромео с Джульеттой. Ведь ради неё хотелось не умереть, а страдать до скончания веков. Почему я была? Потому что меня больше нет. Тень, прошлое, голос в голове.       Ступив однажды на платформу железнодорожного вокзала, я подписала согласие на полную и безоговорочную капитуляцию. Но меня не спрашивали. Петербург ни у кого ни о чём не спрашивает — он берёт, что хочет.

Птица с шипом терновника в груди повинуется непреложному закону природы; она сама не ведает, что за сила заставляет её кинуться на остриё и умереть с песней. В тот миг, когда шип пронзает её сердце, она не думает о близкой смерти, она просто поёт, поёт до тех пор, пока не иссякнет голос и не оборвётся дыхание. Но мы, когда бросаемся грудью на тернии, — мы знаем. Мы понимаем. И всё равно грудью на тернии. Так будет всегда. Поющие в терновнике. Колин Маккалоу

      Мы встретились в начале осени. Забавно, что спустя столько лет всё, что я помню о том дне — это дождливый тёплый вечер и запах общажной кухни. Какое тогда было число, что на мне было надето, когда я спускалась в магазин за углом, что побудило меня выйти на улицу в столь поздний час и в такую погоду — всё это испарилось из моего сознания, как развеивается туманная дымка по утру. В один крохотный момент моей жизни всё поделилось на до и после, а вместо воспоминаний остались лишь ощущения.       Я помню, как увидела его. Это было возле продуктового магазина. Он стоял под козырьком и курил. Тогда я ещё подумала: «Надо же, как он держит сигарету!». Экспертом по курящим парням я не была, но мои одногруппники с факультета литературы и соседи по общежитию курили так, чтобы в каждом движении сквозил посыл «я здесь — свой». Они делали это лениво, даже высокомерно, едва сжимая фильтр бледными губами и мягко сбивая подушечками пальцев пепел. Оттого я, воспитанная строгой мамой, водившей меня каждое воскресенье в церковь, испытывала при взгляде на них отвращение и неприязнь. Извечный круговорот презрения: они презирают других за отказ от разрушающего образа жизни, а такие как я стремимся демонстрировать свою духовную культуру искривлёнными губами. Собственно, ни с какой стороны культуры тут не было, мы все просто не хотели менять свои привычки. Судить и осуждать.       Но парень под козырьком держал сигарету иначе: он сжимал её подушечками большого и указательного пальца, впивался в фильтр зубами и грубо щелкал по белой палочке, стряхивая пепел. Будто бомбу сбрасывал. В движениях своих он был резок, словно готовился в любой момент сбежать, раствориться в дожде и темноте переулков.       Теперь я думаю, что моя память так избирательно отмела воспоминания о том дне для того, чтобы я лучше запомнила его в тот первый раз. На нём были спортивные треники, перепачканные в какой-то грязи кроссовки и свитер, вязаный, чёрного цвета с красными кляксами. Они так ярко выделялись даже в темноте вечера, что парень в целом казался нереальным, миражом. А ещё у него были непослушные вьющиеся волосы. Темное дерево в грозовую погоду. Чёлка падала на глаза, но он не убирал её, а пристально вглядывался в окружающий мир сквозь неё.       Меня обуревали противоречивые чувства в то мгновение, когда я застыла перед входом в магазин, и по моему лицу, волосам и одежде стекала вода. Желание увидеть глаза этого парня оказалось настолько физически невыносимым, что вышибало дух. Но я боялась. Я всегда была немного трусишкой, поэтому многое в жизни упустила. Страх и привязанность стали моими ахиллесовым метками, ровно по одной на каждую пятку.       Но не суждено мне было в тот день увидеть глаза незнакомца под козырьком. Двое парней вышли из магазина, гремя бутылками в пакетах, и они втроём растворились, будто их никогда тут и не было. В тот день я промокла насквозь, но совершенно не чувствовала холода.

Невидимой красной нитью соединены те, кому суждено встретиться, несмотря на время, место и обстоятельства. Нить может растянуться или спутаться, но никогда не порвется.

      Вторая наша встреча случилась, когда страница настенного календаря уже сменилась октябрём. Нас созвали на собрание общежития.       Забыла ли я к тому моменту о парне под козырьком? Нет. Я искала его всюду, робко оглядывая столовую, мельком скользя взглядом по ступеням крыльца перед главным корпусом. Каким-то образом я знала, что он учится в этом же месте. Чувствовала. Он мерещился мне всюду, и всюду его следы исчезали, когда казалось, что вот-вот, ещё чуть-чуть, мы снова встретимся.       Его широкая, невероятно красивая улыбка едва не сбила меня с ног, как пуля в голову, как реактивный снаряд, как падение башен-близнецов. Меня накрыло. Он стоял возле бюста Ленина, опираясь рукой на его лысую макушку, и флиртовал с первокурсницами. Это выглядело настолько естественно и легко, что у меня скрутило желудок. “Почему не я?” — пронеслось в голове.       Его звали Иван Кислов. Разве может у кого-то вроде него быть такое обычное имя? Это насмехательство самой жизни — назвать настолько феноменального человека таким банальным Иваном. А потом я услышала, как к нему обратились. Киса. Они называли его Кисой. И тогда всё обрело смысл.       Он не был Иваном Кисловым, он бы Кисой.       Его карие пронзительные глаза охотника скользили по чужим лицам, но выглядел он таким ленивым, беспечным. Словно ничего в этой жизни его не беспокоило. Жизнь ему подчинялась, и он ею владел.       Я знала, что не подхожу ему. Он любил безрассудных, смелых девушек, тех, что могли танцевать на столах, не смущаться громкого смеха, что запросто целовались на вечеринках, а потом уходили в одиночестве, исчезая в тумане кальянного и сигаретного дыма. Киса любил девушек, похожих на него.       Я ни разу не видела, чтобы он уводил кого-то в свою комнату на пятом этаже общежития, всего на два этажа выше моего жилья. Ему доставляло наслаждение играть в кошки-мышки и хватать жертву своими цепкими пальцами. А им это нравилось. Им всем нравился Киса.       Девушки, вроде меня — другие. Мы не привлекаем к себе внимание, прячем смех, одеваемся скромно. И посещаем вечеринки, потому что страстно желаем, чтобы нас заметили. Въевшаяся в подкорку сознания покорность и стеснительность разрушают и делают нас невидимками.       А ещё, такие девушки как я становятся лёгкими жертвами жестокой судьбы.

Я хочу такой скромной, убийственно-простой вещи: чтобы, когда я вхожу, человек радовался. Марина Цветаева

      Моё первое чудо случилось под бой курантов. Я залпом опрокинула в себя бокал шампанского, в котором плавал огарок моего желания. Не помню, что там написала, но до сих чувствую тот привкус горечи и едкого пепла на языке. То был вкус сокровенных желаний и несбывшихся мечт, что так прекрасны в своей иллюзорности, но так неизбежно разъедают изнутри.       Киса явился мне внезапно. Сперва я решила, что в шампанское подлили водку, потому что парень смотрел на меня и улыбался. Сердце едва не выскочило из груди от мысли, что удивительный, феноменальный изгиб губ в этот момент принадлежал мне. Он заговорил. Со мной. Его голос походил на звучание рок-гитары — резкое, низкое, посылающее вибрацию по всему телу. Всё было как в тумане.       Он сказал, что я похожа на ангела. Не спросил имени, а сразу решил, что будет звать меня Ангелом. В то время у меня были милые золотистые кудряшки, которые в ярких софитах университетской вечеринки сияли, как только что выпавший снег. Спустя много лет я перекрасила их в жгучий чёрный цвет, потому что имя, данное Кисой, больше мне не подходило.       С кем новый год встретишь, с тем его и проведешь?       Всю ночь мы провели вместе: он шутил и рассказывал старинные байки из склепа в подвале университета, а я улыбалась и слушала его, широко раскрыв глаза. Сейчас трудно сказать, понравилась тогда ему я или обожание в моих глазах. В восемнадцать лет я не умела скрывать свои чувства. Иначе это спасло бы меня от многих трагедий под хмурым питерским небом.       Дорога по заснеженным улицам Питера запомнилась мне оседающими снежинками на горячих щеках и едва подкрашенных ресницах. А потом мы оказались в моей комнате. Киса был нежным, чутким, и вместе с тем его дикая сущность рвалась наружу. Поцелуи горели на коже, стоны срывались с губ, тела сплетались, путались в ненужном одеяле, а комната утопала в жаре и рваном дыхании. Иван Кислов стал моим первым. Но едва ли он тогда это понял. А я слишком обезумела от счастья. Боль ведь неизбежна? Я готова была потерпеть, ради него. Всё всегда было ради него.       Ушёл он до восхода солнца. Впрочем, солнце в тот день так и не показалось. Оно спряталось за густыми и низко висящими над городом облаками. В тот день я так и не вышла из комнаты.       Мама говорила мне, что приличная девочка должна беречь себя для того, кто по достоинству оценит не только тело, но и душу. Оценил ли Киса моё тело? Понял, что за душа в нём живет? Этих ответов у меня не было, и они не появились спустя долгие годы размышлений об этом.

Нет ничего хуже, чем любить кого-то, кто никогда не перестанет тебя разочаровывать. Доктор Хаус

      Киса не исчез из моей жизни подобно миражу. Он появился на пороге моей комнаты, когда соседки уехали на выходные домой, и назвал меня Ангелом. Его пьяные глаза блуждали по моему телу, а ухмылка сжигала напалмом остатки здравого смысла. Ту ночь мы провели вместе. И ушёл он до восхода солнца. И пришёл снова.       Киса приходил, когда хотел, когда нуждался в Ангеле, и уходил, когда получал всё, что искал. А я с каждым его уходом чувствовала, что этот парень отрывает от меня что-то очень важное и ценное. И пустоту заполняла вязкая тьма. Но когда он возвращался, я вновь чувствовала себя полноценной.       Этот парень был бродячим котом — вольным, дерзким, наглым. Никто и ничто его не держало. Такие как он никому не принадлежали. Но и себе они тоже не принадлежали. Я видела это в его карих глазах. Он искал себя, которого потерял очень давно или которого никогда не знал. Как и все бродячие коты он хотел ласки. Приходил зализать раны, напитаться моей любовью, но стоило мне переборщить, он тут же царапался, шипел и исчезал в темноте на долгие недели.       После я видела Кису с другими девушками. Это причиняло боль. Но затем он всегда возвращался ко мне. И я ждала этого.       Моим соседкам не нравился Киса. Им не нравилось его отношение ко мне. Но я их не слушала. Я никого не слушала, даже себя. Я была глупым мотыльком с золотыми кудряшками, что неизбежно летел на огонь, сгорал, а потом не понимал, почему что-то настолько прекрасное и любимое может причинять столь сильную боль. Мы были огнём и свечой, океаном и прибрежным городком, грозой и одиноким деревом, скоростью и мотоциклом, временем и смертным человеком — рано или поздно одно неизбежно уничтожит другое, но и существовать по отдельности нельзя. Просто невозможно.       Почему о разбитом сердце говорят в единственном числе? Мне казалось, что с каждым уходом парня, он швырял моё сердце на землю, а когда возвращался, вручал новое, которое я бережно укладывала у себя в груди. И всё для того, чтобы после его снова разбили. Внутри всё ещё билось горячее, пылкое сердце, но я не видела, как вокруг меня росла гора из острых и режущих осколков.

Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно. Ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил. Маленький принц. Антуан де Сент-Экзюпери

      Киса просил не влюбляться в него. Глупая просьба, учитывая, что я не была в него влюблена. Я его уже любила. А просить не любить его, это как просить остановиться на автомобиле в полуметре от обрыва — ты в любом случае сорвёшься, но перед этим влетишь лицом в подушку безопасности.       Тогда я ничего не ответила. Боялась, что после он мог уйти и больше не вернуться. Это пугало меня сильнее падения с обрыва.       А потом он спросил про смерть. В тот единственный раз, что он не ушёл сразу, а остался. Его пальцы рисовали древние руны на моём теле, а я беззвучно молилась. Молилась о дне сурка, который бы зациклил этот момент на вечность.       Кису интересовало, как бы я хотела умереть. Мои представления об идеальном конце жизни были довольно тривиальными — в один день с любимым человеком от старости в домике на берегу океана. Помню, он тогда усмехнулся и сказал, что я точно Ангел, и мечты у меня соответствующие. Я спросила о его смерти. Он не знал, как это должно случиться, но, совершенно точно, не от старости и не болезни. Его смерть будет особенной, фееричной, как и он сам. Киса проживет короткую жизнь, но яркую, так он тогда сказал. А я и не сомневалась. Люди вроде него живут как спички — загораются и тухнут молодыми.       Удивительно, что тогда я не обратила внимание на собственную мечту. В ней не было пожилого Ивана Кислова. Это же нормально, представлять любимого человека рядом с собой на протяжении всей жизни. Но его там не было. Глубоко подсознательно я понимала — наш с парнем совместный век короток, быстротечен в моменте, и это маленькая вечность внутри бесконечности, из которой он исчезнет, а я продолжу свой путь.

Она любила его теперь совсем по-другому — ведь он заставил её страдать. Бремя страстей человеческих. Сомерсет Моэм

      Киса меня никогда не любил, я это точно знаю. Я была удобной. А мне удобно было думать, что раз судьба свела меня с этим человеком, то таков мой крест. Мне никто не сказал, что петля на шее развязывается, а тяжеленный, пригвождающий к земле крест можно просто сбросить. Могла ли я, ослеплённая столь разрушительным чувством в столь юном возрасте заметить, как всё ниже склонялась перед парнем, которому до моих чувств не было никакого дела? Нет. Меня засасывало болото Ивана Кислова, всё глубже и глубже. А если вас засасывает, сопротивляться бесполезно.       В Атлантическом океане есть остров Сейбл. Его называют “кладбищем Атлантики” из-за того, сколько кораблей там потонуло. Если остров, который не виноват в причинённой боли и страданиях носит столь устрашающее название, то почему никто не назвал глубокие карие глаза с кошачьим прищуром “питерской катастрофой”? О таком должны предупреждать сейсмологи, метеорологи, МЧС, врачи, полицейские — все, все должны предупреждать об этой катастрофе, которая неминуемо ведёт в трагедии. Один взгляд — и это начало конца.       По университету среди студентов поползли слухи, что группа третьекурсников организовали дуэльный клуб с настоящими дореволюционными пистолетами и самодельными пулями. Доказательств не было, а свидетели крепко держали язык за зубами. Но я слышала имена: Хэнк, Мел и Киса. И зловещее название, которое срывалось с губ студентов в гуле голосов на перерывах и занятиях: “Чёрная весна”.       Именно это было высечено на рёбрах Вани, когда он пришёл снова. Я ничего не спросила, но в груди поселилась тяжесть — она легла сверху другой тысячетонной плиты, что сдавливала мои внутренности с каждым днём все сильнее.       Однажды Киса пришёл не за моим телом — он хотел мою душу. Стоял на пороге, как дьявол на перекрестке, и требовал, чтобы Ангел спас его. Защитил. Вознёс выше над бренной землёй, её страданиями и её несчастиями. А я давно перестала быть девушкой, которую он встретил в первые минуты наступившего года. Он цеплялся за мой неизменный образ и не смотрел глубже, внутрь, где в адском котле варились демоны истерзанной души. Киса её терзал, а потом просил помощи.       Но что мог сделать падший ангел, которого изгнали из рая? Как бы не была сильна моя любовь к этому парню, я могла только ползать по грязной земле, собирая осколки своей души.       На следующий день стало известно о пропаже режиссера, который приезжал в университет снимать рекламный ролик. Шёпот под сводами альма-матер становился громче.

Я не понимаю, почему это называют разбитым сердцем. Такое чувство, что и все кости сломаны тоже. Джаред Лето

      Спустя долгие десятилетия я продолжаю задавать себе вопрос: как можно любить человека до беспамятства и не видеть его? Или видеть, но не замечать? Или любить, но не спасать?       Ответа, пожалуй, никакого и нет. Просто мы люди. Нам свойственен эгоизм и отрицание очевидного, того, что мы не хотим принимать. А спустя время нас догоняют сожаления о том, что мы были слишком молоды или слишком глупы. А зачастую всё вместе. Но, не обольщайтесь, в старости вас всё ещё ждёт глупость, эгоизм и невнимательность в ближнему. Разница лишь в том, что сейчас я могу в этом признаться. В молодости такие ошибки не признаешь даже под дулом пистолета. Забавно, что упрямство сильнее инстинкта выживания. Забавные мы, люди.       Киса пришёл ко мне не ночью, но до восхода солнца. То был последний день весны. Впереди нас ждали сессия и каникулы. Что-то новое и светлое появилось на горизонте, но его заслонила тёмная ссутуленная фигура Кислова. Он ничего не сказал, так и не сказал — молча притянул к себе для поцелуя. То был привкус как у моего новогоднего желания в бокале шампанского — горечь, разъедающая внутренности. Он просил прощения. Он прощался. А я не поняла. Не услышала. Закрыла после его ухода дверь и легла спать.       А утром стало известно, что третьекурсники Иван Кислов и Борис Хенкин скончались в реанимации после дуэли на пистолетах.

Когда ты ушла, я был не в силах угнаться за своей безумной тоской, и теперь-то я знаю, что скорбь может сбежать только вместе с рассудком из безутешного, словно лестница, тела. Чарльз Генри Форд

      Что было после — рассказать не могу. Я просто не помню. Мой мозг вычеркнул эти воспоминания, стёр, растворил в кислоте. Осталось лишь глубокое, безграничное чувство пустоты. Оно остаётся, когда уходит боль. Эта скорбь, которая, как и любовь, без спроса въедается в каждый клочок бедного человеческого тела и не уходит оттуда никогда. С тех пор я ненавижу весну. Она не приносит ничего, кроме горького привкуса на языке. С того рокового года каждая весна — чёрная.       Кислову повезло — он умер так, как и хотел. Газеты Петербурга ещё долго не умолкали, без конца повторяя его имя на своих страницах. Жил коротко, но ярко. Думаю, исполнив своё желание, он отобрал у меня мою мечту, запретил ей исполняться. Я не вышла замуж, не родила детей, не купила дом с видом на океан. Мне вовсе не хотелось похоронить себя в обрывках воспоминаний, но я разучилась жить без парня с карими глазами и кошачьей улыбкой. Кажется, что жизнь у меня была лишь в тот один единственный год.       Была ли я когда-то счастлива? Вряд ли, может, до встречи с ним.       Теперь я призрак. Тень жившей когда-то девушки, запертая в теле сморщенной женщины. Мимо меня прошли года и десятилетия, но я их не заметила. Время стало моей ловушкой, моим проклятьем.       И сейчас, к концу своей последней дневниковой записи, я вдруг осознала, что мы с Кисой никогда не “встречались”. Это я каждый раз встречала его. Меня влекло неудержимой силой, что была больше меня, сильнее моего понимания, а я, ведомая судьбой или злым роком, подчинялась ей. Справедливо ли это? Взваливать столь сильное чувство на одного маленького человека, без возможности разделить его с кем-то.       В молодости я ненавидела “Грозовой перевал” из-за нежелания героев отпускать прошлое и освободить друг друга, из-за сердечной жадности и фатальной трагичности, что пропитала страницы этого произведения. А теперь вы читаете этот дневник, в котором не меньше трагедии. Но она здесь не из-за проклятой любви, а из-за моей слабости. Я оказалась слишком слабой для этой жизни. Я отжила свой век напрасно: волочила ноги по земле и смотрела вдаль невидящим взглядом.       Мое сердце остановилось в тот же миг, что и сердце Кислова Ивана по прозвищу Киса.       Вчера в Санкт-Петербурге в полдень в одной из квартир жилого дома по улице Канонерской было найдено тело восьмидесятилетней женщины. Она покончила с жизнью самоубийством, застрелившись из старинного дуэльного пистолета девятнадцатого века.       Примечательно, что именно это оружие шестьдесят лет назад фигурировало в деле погибших студентов, которые стрелялись на дуэли друг против друга. По сведениям из источника, этот пистолет был украден из хранилища улик в полицейском участке.       Личность погибшей устанавливается, и как только станет известно имя, мы выпустим продолжение статьи.       Ранее редакция портала Питерская Форточка писала о теле неизвестного, найденного в канале Грибоедова.